Осеннее равноденствие
"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Сегодняшние попытки собрать на репетиции из всех когда-либо станцованных четвероручников наипоследнюю, запамятованную версию, напомнили мне пассаж из "Каллиопа, дерево, Кориск", да ужаснёт же он всех причастных, а непричастных позабавит.

(Сам же Шмараков — настоящий праздник на моей улице, долгих ему лет, многих романов. Желать многих читателей в данном случае бессмысленно, — но пускай та сотня людей, что может оценить его по достоинству (к коим я себе не отношу в силу бесполезности образований: одно было ненавистным, другое бестолковым, и оба о материях неизмеримо ниже авторских) и, главное, при должных знаниях обладает соответствующим темпераментом, полюбит его со всей нежностью.)

"Родители часто отводили его в гости к дяде, г-ну ***, чью рассеянность было условлено считать кротостью, как делают сочинители похвальных слов, ссужая описываемые ими качества именами ближайших к ним добродетелей. Этот человек посвятил ресурсы своего кошелька и остроумия собиранию пазлов — забава, в древности носившая уместное название «битвы с костями». От обычных приверженцев этой секты его отличало недоверие к сопроводительным картинкам. На ранних стадиях своего увлечения он пришел к выводу, что подлинно развивающие цели можно преследовать лишь ценой отказа от этого унизительного итинерария по поверхности вещей, и раздирал картинку в клочья, отвратив от нее лицо. Спалив таким образом свои корабли, он углублялся в область чужого гения на несколько недель пути, не упуская случая продемонстрировать, что пойдет на любые жестокости, какие подскажет ему эстетическое наитие. Вершиной его собирательства стала история с «Искушением св. Антония». Он возился вокруг него три с половиной месяца, забыл обо всех обязательствах перед обществом, ничуть от того не пострадавшим, трижды приступал к делу заново, смешивая свой сардонический пасьянс, сотрясал стены своей кельи то горькими жалобами, то взрывами ликования и наконец сумел выгадать из груды картонных кружев вполне удовлетворительную «Афинскую Академию». Главный герой большей частью был перелицован на плащ Аристотелю, неприятного вида птица на коньках после небольшого насилия доставила отличный повод для Эвкпида (дядю лишь немного удивило, что его циркуль не такой прямой, как прежде), а пожар, устроенный нидерландским мастером на задах мероприятия, достался всем членам академии поровну, заложив основу неподдельного интереса к познанию, который читается у них в глазах. Из того, что не было востребовано академией, он тут же, не переводя дух, принялся складывать «Завтрак на траве» и почти собрал левую пятку и лаковую черешню на юго-юго-запад от нее, когда картонки вдруг кончились."