• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: мэйсо (глубокое раздумье (список заголовков)
14:47 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
я больна имплозией смысла.

@темы: му:до (настроение, мэйсо (глубокое раздумье

18:53 

Клаус Мерц «Якоб спит»

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
С подоконника летит пыль, уменя за спиной – крест на
трухлявой ноге, его узкий медный колпак покрылся зеленью.
На поперечной доске выжжено восемь букв, по ним я и учился читать

По сути, роман.


@музыка: Ritual Front

@темы: мороса (хрупкость, мэйсо (глубокое раздумье, Слово в сердце выпустило корни

16:29 

в десяти сантиметрах от сердца

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Моя анорексия и твоя пневмония превратили нас в идеальное пособие по черчению



в хороводе идеальных окружностей, сходящихся параллельных, ломаных прямых, расчерти меня на квадраты,
сопряги все углы, целуй на пересечениях линий, в 10 сантиметрах от сердца

@музыка: Nebelung

@настроение: 9 1/5

@темы: мэйсо (глубокое раздумье, и мне не нужно других книг кроме тебя ©

23:17 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
В этот кокон из стёкол и рам
Не проходит тьма или свет
Может будет бабочка там
Может быть, может нет
(c) Flёur
Группа наездников-блестянок (Chalcidoidea)включает
27семейств и несколько десятков тысяч видов (большинство
из них еще не описаны). Это мелкие, металлической окраски
наездники,паразитирующие на куколках жуков и бабочек,
пупариях мух,коконах других наездников - например, ихевмонид.
(с)

Родится без крыльев за спиной — не велика трагедия, когда смерть приходит до фактического рождения. Запеленованная природой в кокон с силой средневековых повитух, лен, шерсть - и колыбель и могила. Из него прогрызет дорогу к свету слепая личинка, вскормленная молоком и плотью, куколкой из кукурузной муки, несбывшейся бабочкой c персиковым пушком на крылышках. Бесконечное несосознанное могущество, роскошь - съесть меньше сантиметра тутового шелкопряда - и от 800 метров до 1 км шелковой нити. В конце останется лишь кокон в коконе, выеденная изнутри бабочка в паутинном саркофаге. И не прольет угольных слез об ультрамариновой пыльце куколка, которую съели заживо ещё до наступления жизни.


@настроение: Гусеница-куколка-бабочка - нигредо, альбедо, рубедо.

@темы: Реминисценции, мэйсо (глубокое раздумье

15:23 

Алессандро Барикко "Шёлк"

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©

А вообще, где она, эта Япония?
Бальдабью поднял палку, направив ее поверх церкви Святого Огюста.
—Прямо, не сворачивая.
Сказал он.
— И так до самого конца света.


Листы тутовой коры, сплошь усеянной мельчайшими яичками цвета слоновой кости, хождения за море, дух шелковицы из Лавильдье, поезда на паровой тяге.
Полмира до окаянного Байкала, Байкала, который называют "морем".


— Ну и какой он, конец света? —спросил у него Бальдабью.
—Невидимый.


У ее глаз не было восточного разреза; ее лицо было лицом девочки. Первое прикосновение - к фарфоровой чашке, к тому место где ещё не остыли следы его губ. Она не сводила с него безмолвных глаз, отдаленных на столетия.


Ты запустишь в нее птиц, сколько сможешь,
а когда в один прекрасныйдень почувствуешь
себя счастливой, откроешь вольеру —
и будешь смотреть, как они улетают.



И весь ее голос - в столбцах иероглифов, а мальчик, ее любовное послание - на суку.
Полмира до Байкала, Байкала, который называют "святым".


Позади у него был путь длиною в восемь тысяч верст.
А впереди —пустота.
Он вдруг увидел то, что считал невидимым.
Конец света.


Пустота ударит в спину, война — это своеобразный прыжок. На коленях стоит человек. Покуда брезжит дневной свет.

— Я даже ни разу не слышал ее голоса.
И, чуть помедлив:
—Какая-то странная боль.
Тихо.
— Так умирают от тоски по тому,
чего не испытают никогда.


Медленный, резмеренный, уверенный ритм, как тайко в затишье перед бурей, без осечки — и до самого конца. Вот только на середине взрывается сердце.


Небо над чертогом окропилось сотнями взлетевших птиц.

Он будет слышать ее слова всю свою жизнь,ведь он так и не услышал в них то, чего она хотела больше всего на свете — стать той женщиной.


Иногда, ветреным днем, он спускался к пруду и часами смотрел на воду, расчерченную легкими и необъяснимыми картинами, в которые слагалась его жизнь.






P.S. Алессандро Барикко: "После того, как книга написана, для читателя она может длиться практически вечно."













@темы: мэйсо (глубокое раздумье, Реминисценции, фукэру (погружаться, Слово в сердце выпустило корни

16:33 

amnesia in litteris

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Диагноз наш - постмодернизм, больная кровь, потеря в строчках, переосмысленных, досмысленных, укрытых, 
тайных, явных, в пучину гипертекста, переплетения того что было и никогда не будет - бездетное восприятие,
amnesia in litteris свернется сукровицей в анналах памяти.

[MORE=Патрик Зюскинд "Литературная амнезия"]...Что там был за вопрос? Ах, да: какая
книга произвела на меня наибольшее впечатление, более всего повлияла на мое
развитие, отложила наменя свой отпечаток, потрясла меня, вообще "наставила
меня на путь истинный "или же выбила меня "из колеи".
Однако, право же, все это отдает каким-то печально-травматическим
опытом или шоковыми переживаниями, а их пострадавший обычно вызывает разве
что в картинах своих кошмарных снов, но не в состоянии здорового
бодрствования и уж никак не излагает их письменно или не заявляет о них во
всеуслышание, на что, если я не ошибаюсь, уже по праву указал один
австрийский психолог, чье имя мне в данный момент не приходит на ум, в одной
весьма рекомендуемой для прочтения статье, названия которой я не могу больше
вспомнить с точностью, но которая вышла в сборнике под общим названием "Я и
ты" или "Оно и мы" или "Сам я" или что-то в этом роде (был ли он за
последнее время переиздан в таких издательствах, как "Ровольт", "Фишер",
"Дэтэфау" или "Зуркамп", я точно не знаю, но могу сказать, что обложка там
была бело-зеленая, или желтовато-голубая, а скорее даже
серо-сине-зеленоватая).
Хотя, быть может, вопрос ставит своей целью вовсе не изучение моего
невротравматического читательского опыта, а скорее имеет в виду то
потрясающее событие из творческой жизни, которое отражено, например, в
известном стихотворении "Красавец Аполлон"... впрочем, нет, оно называлось,
кажется, не "Красавец Аполлон", а как-то по-другому, в названии было что-то
архаичное, "Юный торс" или "Древний прекрасный Аполлон", или что-то похожее
на это, однако мы уклоняемся от темы... -- которое запечатлено в этом
известном стихотворении, написанном, написанном... хм... -- не могу сейчас
вспомнить имени автора, но это был действительно очень знаменитый поэт с
коровьим взглядом и густыми усами, он еще помог с квартирой на Рю-де-Варенн
этому толстому французскому скульптору (как бишь его звали?) -- квартира это
еще слабо сказано, это был настоящий дворец, с парком, который и за десять
минут было не обойти! (тут, между прочим, задаешься вопросом, чем люди в то
время все это оплачивали?), ну, как бы там ни было... -- которое, значит,
находит свое отражение в этом замечательном стихотворении, которое я больше
не могу процитировать целиком, последняя строка которого, однако,
неизгладимо запечатлелась в моей памяти вечным моральным императивом, а
конкретно: "И жизнь свою ты должен изменить!"
Итак, как же обстоит дело с теми книгами, о которых я мог бы сказать,
что их чтение изменило мою жизнь? Для того, чтобы осветить эту проблему, я
подхожу (с этого момента прошло всего лишь несколько дней) к моей книжной
полке и провожу взглядом по корешкам книг. Как всегда в таких случаях -- а
именно, когда в одном месте собрано слишком много представителей одного рода
и глаз теряется в общей массе -- у меня поначалу начинает кружиться голова,
и чтобы приостановить головокружение, я наугад тычу рукой в массу, вытягиваю
одну отдельную книгу, отворачиваюсь с ней, словно с добычей, открываю ее,
листаю в ней и погружаюсь в чтение.
Скоро я замечаю, что ткнул удачно, даже очень. Передо мной текст
отточенной прозы и наиотчетливейшего изложения мысли, нашпигованный
интереснейшей, неведомой мне доселе информацией и полный самых
восхитительных неожиданностей -- к сожалению, в тот момент, когда я пишу эти
строки, название книги больше не приходит мне на ум, в равной степени как и
фамилия автора или само содержание, но это, как мы сейчас увидим, ничуть не
меняет дела, или даже более того: только способствует его прояснению. Итак,
я держу в руках превосходную книгу, каждое предложение в ней -- это
достояние, и, читая, я с трудом добираюсь до своего стула, читая, опускаюсь
на него, читая, забываю, зачем я вообще читаю, являю собой одно лишь
средоточие жадной страсти по той изысканной и совершенно новой пище, которую
нахожу здесь для себя страница за страницей. Подчеркнутые кое-где в тексте
места или проставленные карандашом по краям страниц восклицательные знаки --
следы читавшего до меня предшественника, что я в книгах, честно говоря, не
очень-то люблю -- в данном случае мне не мешают, ибо повествование
развивается так увлекательно, так живо искрится проза, что я больше вовсе не
воспринимаю карандашные пометки, а если все же и воспринимаю, то только в
одобрительном смысле, поскольку выясняется, что мой читающий предшественник
-- я совершенно без понятия, кто бы это мог быть -- провел свои линии и
запечатлел свои возгласы как раз в тех местах, которые и меня восторгают
более всего. И так я читаю дальше, вдвойне окрыленный поразительным
качеством текста и духовным сообществом с моим незнакомым предшественником,
окунаюсь все глубже в сказочный мир, со все большим удивлением следую за
автором по дивным тропам...
Пока не дохожу до места, которое, по-видимому, представляет собой
апогей повествования и которое заставляет меня издать громкое "ах!". "Ах,
какая хорошая мысль! Какие хорошие слова!" И на мгновение я закрываю глаза,
чтобы осмыслить прочитанное, которое словно прорубило просеку в сумбуре
моего сознания, открыло передо мной совершенно новые перспективы, дало
зарядиться мне новыми познаниями и ассоциациями и в самом деле вонзило в
меня жало императива "И жизнь свою ты должен изменить!" И почти
автоматически моя рука протягивается к карандашу, и "ты должен это
подчеркнуть", -- думаю я, -- "ты сделаешь с краю пометку "очень хорошо" и
поставишь за ней жирный восклицательный знак, и несколькими ключевыми
словами зафиксируешь тот поток мыслей, который был вызван в тебе этим
великолепным пассажем, запишешь его в подмогу своей памяти, возмешь на
карандаш в виде задокументированной дани вежливости по отношению к автору,
который таким блестящим образом просветил тебя!".
Но вот тебе на! Когда я опускаю карандаш на страницу, чтобы начертать
свое "очень хорошо!", я вижу, что там уже стоит "очень хорошо!" и выясняется
также, что резюме, которое я хочу набросать в ключевых словах, мой читающий
предшественник после себя уже оставил, и сделал он это почерком до
удивительного знакомым мне, а именно, моим собственным, ибо предшественник
был никто иной, как я сам. Я давно прочел эту книгу.
Тут меня охватывает невыразимая печаль. Старая болезнь снова вернулась
ко мне: amnesia in litteris, полная потеря литературной памяти. И волна
пессимизма относительно тщетности всякого стремления к познанию, всякого
стремления вообще, накатывается на меня. Зачем тогда читать, зачем тогда
перечитывать, например, вот эту книгу, если я знаю, что пройдет совсем
немного времени и мне не останется от нее ни крупицы воспоминания? К чему
тогда вообще еще что-то делать, если все распадается, превращаясь в ничто? К
чему тогда жить, если все равно предстоит умереть? И я захлопываю красивую
книжицу, встаю и, точно побитый, точно получивший хорошую взбучку, крадусь
обратно к стеллажу и погружаю томик в ряду среди других многочисленных
анонимных и забытых книг.
В конце полки мой взгляд задерживается. Что там стоит? Ах, да: три
биографии Александра Великого. Все их я когда-то перечитал. Что я знаю об
Александре Великом? Ничего. В конце следующей полки стоят несколько
сборников о Тридцатилетней войне, там, среди прочего материала, пятьсот
страниц Вероники Веджвуд и тысяча страниц Голо Манна о Валленштейне. Все это
я прилежно прочитал. Что я знаю о Тридцатилетней войне? Ничего. Полка ниже
вся с начала до конца уставлена книгами о Людвиге II Баварском и его эпохе.
Их я не только прочитал, я их проштудировал от корки до корки (у меня на это
ушло больше года) и потом написал на эту тему три киносценария, я, можно
сказать, был чуть ли не экспертом по Людвигу II. Что я сейчас еще знаю о
Людвиге II и его эпохе? Ничего. Ровным счетом ничего. Ладно, думаю я, что
касается Людвига II, то тут, пожалуй, полная потеря памяти еще не так
страшна. Но как быть с книгами, которые стоят вон там, рядом с письменным
столом, в более изысканном, литературном отделе? Что осталось у меня в
памяти от пятнадцатитомника Андерша? Ничего. А от многотомников Белля,
Вальзера и Кеппена? Ничего. А от десяти томов Хандке? И того меньше. Что я
еще помню о Тристраме Шенди, об исповеди Руссо, о прогулке Зейма? Ничего,
ничего и еще раз ничего. Но вот! Комедии Шекспира! Только в прошлом году я
их все перечитал одну за другой. От них-то у меня в голове должно что-нибудь
остаться, хоть какой-нибудь проблеск, какое-нибудь название,
одно-единственное название одной-единственной комедии Шекспира! Ни-че-го.
Но, боже ты мой, хотя бы Гете, хотя бы он... вот, например, белый томик:
"Родство душ", его я перечитывал не менее трех раз -- и хоть ты тресни,
ничего больше не помню. Все точно вылетело из меня куда-то. Подумать только,
неужели на свете нет больше ни одной книги, которую бы я помнил? Вон те два
красных тома, два фолианта с потрепанными закладками из красной материи,
их-то я еще должен помнить, они кажутся мне такими знакомыми, словно старая
мебель, да, конечно же, я читал их, я не вылезал из этих томов неделями, и
было это не так уж давно... что же это за книги, какое там у них название?
"Бесы". Так-так. Ага, интересно. А кто автор? Ф.М. Достоевский. Гм. М-да.
Кажется, я смутно припоминаю: действие романа, по-моему, происходит в 19-м
веке, и во втором томе кто-то там застрелился из пистолета. Больше мне,
вроде, сказать и нечего.
Я опускаюсь на стул у своего письменного стола. Это позор, это скандал.
Вот уже тридцать лет как я умею читать, за это время я перечитал если не
уйму книг, то хотя бы некоторое их количество, и все, что у меня от них
осталось, это весьма туманное воспоминание о том, что во втором томе романа
толщиною в тысячу страниц кто-то пускает в себя пулю из пистолета. Тридцать
лет я читал впустую! Тысячи часов моего детства, моих юношеских и зрелых лет
провел я за чтением и ничего не сохранил в своей памяти, кроме одного
большого пустого места. И мало того, что этот недуг не теряет своей силы,
так он еще и прогрессирует. Когда я читаю сегодня какую-нибудь книгу, я
забываю ее начало, еще не добравшись до конца. Иногда силы моей памяти не
хватает даже на то, чтобы удержать в голове прочитанное с одной страницы. И
вот так я карабкаюсь от абзаца к абзацу, от одного предложения к другому, и
скоро дело дойдет до того, что я буду в состоянии ловить своим сознанием
лишь отдельные слова, которые будут выплывать ко мне из темноты остающегося
непонятным текста и вспыхивать на момент прочтения, точно падающие звезды,
чтобы кануть затем в темный поток абсолютного забвения. На литературных
дискуссиях я уже давно больше не могу раскрыть рта, чтобы не опозориться,
путая в очередной раз Мерике с Гофмансталем, Рильке с Гельдерлином, Бекетта
с Джойсом, Итало Кальвино с Итало Свево, Бодлера с Шопеном, Жорж Санд с
мадам де Сталь и т.д. Когда я начинаю искать цитату, которая неясно маячит
передо мной, целые дни уходят у меня на то, чтобы переворошить различные
источники, потому что я не помню имени автора цитаты и потому что во время
просмотра вороха литературы я теряюсь в неизвестных мне текстах совершенно
незнакомых мне авторов, пока в конце концов не забываю, что я вообще искал.
Как я могу позволить себе в таком хаотичном состоянии своего духа давать
ответ на вопрос, какая отдельно взятая книга изменила мою жизнь? Никакая?
Все? Какие-то? Я не знаю.
Но, может быть, -- так думаю я, чтобы утешить себя, -- может быть, при
чтении (как и в самой жизни) формирование наших взглядов и резкие перемены в
нас происходят как-нибудь подспудно. Может быть, чтение это своеобразный акт
пропитывания, при котором сознание хотя и насыщается самым что ни на есть
тщательным образом, однако происходит это так осмотически неуловимо, что оно
этого процесса вовсе не замечает. Стало быть, читатель, страдающий
литературно амнезией, очень даже изменяется благодаря чтению, однако не
замечает этого, поскольку во время чтения вместе с ним изменяются и те
критические инстанции его мозга, которые могли бы подсказать ему, что он
изменяется. А для того, кто пишет сам, такая болезнь, возможно, является
даже благодатью и, более того, чуть ли не необходимым условием для занятия
литературным творчеством, ибо она как-никак предохраняет пишущего от
всесковывающего чувства священного трепета, внушаемого каждым значительным
литературным произведением, и настраивает его на совершенно беззастенчивый
лад по отношению к плагиату, без которого не может возникнуть ничего
оригинального.
Я знаю, что это вымученное, недостойное и сомнительное утешение, и
пытаюсь отделаться от него: ты не должен поддаваться этой ужасной амнезии,
думаю я, ты должен всеми силами противиться течению темного потока Леты,
тебе не следует больше погружаться в литературные тексты очертя голову, а ты
должен стоять над ними с холодным, ясным, критическим рассудком, должен
делать выписки, должен заучивать те или иные места наизусть, должен
тренировать свою память -- одним словом: ты должен. И здесь я позволю себе
привести цитату из одного известного стихотворения, автора и название
которого я сейчас припомнить не могу, но последняя строка которого
неизгладимо запечатлелась в моей памяти вечным моральным императивом: "Ты
должен," -- говорится в нем, -- "ты должен... должен...".
Ну что ты будешь делать! Теперь я забыл, какие там точно были слова. Но
ничего, смысл-то я еще достаточно хорошо помню. Это было что-то вроде: "И
жизнь свою ты должен
изменить! [/MORE]






@темы: Слово в сердце выпустило корни, Реминисценции, мэйсо (глубокое раздумье

16:16 

1 декабря

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Но пришла зима, холодны небеса,
Под покровом вьюг пролетает век
На плече моем побелела коса,
И любовь моя не растопит снег.




Догорает лучина, сгорит дотла,
Лишь метель прядет мое веретено,
И сама уже, словно снег, бела,
Но я буду ждать тебя все равно
И сама уже, словно смерть, бела,
Но я буду ждать тебя все равно
(c)

@музыка: Empyrium - many moon ago

@настроение: "A night of december so dark and cold..."

@темы: Реминисценции, мэйсо (глубокое раздумье, Слово в сердце выпустило корни, и мне не нужно других книг кроме тебя ©

16:45 

А теперь, внимание, вопрос:

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
не напоминает ли вам чей-то автопортрет картина Александра Мельникова с уже неединожды использованным, и даже обыгранным одним известным сюрреалистом, названием "Сын человеческий"? ;)



@музыка: Зима, охотясь в феврале, вела карающие тени по следу запаха сирени, родившей тайно на заре...

@настроение: ...Она в окно на белый иней смотрела молча и пряла живое лето, вечер синий, а ночью тихо умерла… (с)

@темы: Реминисценции, му:до (настроение, мэйсо (глубокое раздумье

20:06 

L'arome assommant

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Ах милый, я в волосы вплету гиацинт
Ах милый, я на грудь положу люпин
Ах милый, я лилиями веки застелю.
Ах милый, я к сонной артерии магнолию приколю.



@музыка: Библиотека Просперо - Аромат

@настроение: ...манят фимиам, и мускус и бензой.. (с) Бодлер

@темы: фукэру (погружаться, мэйсо (глубокое раздумье, и мне не нужно других книг кроме тебя ©

23:21 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Где твои белые птицы, Энгус,
Где твои юные жрицы, Фрейя,
Кто еще выйдет на Черный Самайн
Холодным ноябрем? (с)




Когда сутки отмеряют не днями, а ночами
и миры соприкасаются на пути уходящего бога,
в рыжем пламени на костях рыб
разделяющая завеса истончается в танце плеяд.






Я кельтским кругом тебя окружу -
очерчу трижды против хода солнца, с каждым разом сужая витки - пока в
кольцо не сожму последний цикл годового круговорота, окроплю жертвенным
выдержанным вином и вскрою -
что бы в полночь зарыться лицом





Вихри листьев вдаль уносят
всех, метнувшихся в костер,
всех, вступивших в хоровод,
оставляя золой. (с)



@музыка: Красно-черно-белый Самайн

@настроение: приятие, поглощение, переваривание: - кривой нож, серп ущербной Луны.

@темы: Реминисценции, му:до (настроение, фукэру (погружаться, мэйсо (глубокое раздумье, и мне не нужно других книг кроме тебя ©

01:41 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Есть такие даты, которые невозможно пережить




@настроение: Неужели ты ждешь воплощенье беды, духа сумрачной стали, чтобы снова дать мне напиться воды, этой пьяной хрустальной воды?.. (с)

@темы: Реминисценции, мэйсо (глубокое раздумье, Сквозь кости проросли незабудки и маки

22:56 

Кто прядет страсть, а кто прядет месть, а я спряду твою смерть... (midnight)

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Ночь за плечом, вор у ворот,
Прялки жужжанье спать не дает
Тебе - я снова здесь.
Кто прядет лен, кто прядет шерсть,
Кто прядет страсть, а кто прядет месть,
А я спряду твою смерть.
Колесо - гонит по жилам кровь,
Колесо - в губы вливает яд,
Колесо, вертись - это я…
Эй, пряха, работай живей,
Жги огонь, поджидай гостей,
Лей вино и стели постель!..

Серп луны прорезал путь на ладони -
Не забудь о погоне -
Он идет по пятам.
Кровь - железу, крылья - рукам,
Сердцу - хмель и горечь - губам,
Ты посмел обернуться сам.
Ой, колесо, вертись на стальных шипах,
Страх сгорел на семи кострах,
Но смерть твоя - не здесь и не там;
А я жду-пожду ночью и днем,
Сквозь тебя пройду огнем да мечом,
К сердцу - осиновым колом!

Вижу, знаю - ты на пути,
Огненны колеса на небеси,
Плавится нить и близок срок;
Ты вне закона - выдь из окна,
Преступленье - любви цена,
Так переступи, переступи порог.
Превращенье жизни в нежизнь
Во вращенье рдеющих спиц,
Раскаленный блеск из-под ресниц;
Ты разлейся в смерть кипящей смолой,
Разлетись сотней пепла лепестков,
В руки мне упади звездой,
Ты мой, теперь ты мой вовеки веков!..
(с) Мельница


@настроение: из косы моей - петля пеньки прочней, из косы моей -плеть тавра горячей

@темы: Реминисценции, фукэру (погружаться, мэйсо (глубокое раздумье

22:11 

вся правда о методе ветвей и границ :)

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Милому оленю, который подрастал среди деревьев.

- В известном смысле паттеран и есть наречие, - ответил он.
- Но онозначит всегда одно и то же: "Я здесь проходил".
Паттеран - это два прутика, перекрещенные особым образом
и оставленные на дороге; но оба прутика непременно должны
быть взяты у деревьев или кустарников разной породы….,
паттеран можно было бы сделать из веток мансаниты и
мадроньо, дуба и сосны, бука и ольхи, лавра и ели,
черники и сирени. Это знак, который цыгане
оставляют друг другу: товарищ - товарищу,
возлюбленный - возлюбленной. (с) Джек Лондон



....чудесная мифологема о границе миров гласит, что вода и огонь разделяют миры, но мы то знаем, что души уходящие вперед пересекают не семь морей и океанов, а проходят чрез сумрак отражений в подземный лес, что растет корнями вверх, проходят, что бы найти в кольцах древесины свое будущее, найти - и послать с горлицей тем душам, что ожидают на границе. Потому что, когда не хватает света что бы видеть - душа идет за зрением к корням деревьев, к мировой оси – к Майскому дереву без листьев, вокруг которого вращается вселенная, а на ветвях полощутся ленты из хлопка, льна и шерсти.
Сизая горлица прилетает с осенними листьями, неся в клюве ореховый прутик и веточку мирта - прутик по весне вырастает в посох для нехоженной дороги, которым надо простукивать все полые стволы, а мирт передает с шелестом листвы дыхание жизни, что лишь ещё должна быть найдена.
И только с первым цветом липы ты положишь под язык сливовую косточку, разотрешь в руках чебрец, выпьешь настой горьких трав и пойдешь вслед за паттеранами, цыганскими звездами, к Древу Жизни, которое у каждого своё. Каждый твой пройденный шаг будет ложиться зарубкой на тростник, стебли которого отмечают неумолимое течение времени – потому, для укрощения времени есть только один способ – играть на перевернутой тростниковой флейте, проглатывая музыку времени, что отныне будет покоиться под корнем языка и на дне легких.
Те паттераны - толи послания, толи - указатели, некоторые говорят, что они - заговоры, а другие поговаривают, что испытания, а возможно это неведомые знаки, в которые надо проникнуть, что бы постичь секреты природы. Нечетные паттераны на твоем пути – это небо, четные – земля, первые - мужские, вторые же женские, для тебя они изменчивы как окрасы полоза, питающегося соловьиными сердечками и опасны как волчьи ягоды в полнолуние.
В первом шаге, через летние поля, в вечерней приозерной поволоке повстречаешь дриад, нимф дуба - для тебя они свяжут его ветви с омелой, как два неразрывных начала, а июньские друиды выложат в подорожнике паттеран дуба и ивовой лозы - как слабости несгибаемой, но сломленной силы и силы гибкой слабости, что склоняется.
С последним августвским ветром ты перейдешь порог сомнений и отдашься горькому отречению, разбросаешь по дороге персиковые амулеты отвращающие зло, растерзаешь мякоть плода, потому что весна и бессмертие не пойдут за тобой в край осенних деревьев. Пролив осенними дождями слезы благословенных плодов – граната, цитруса и персика, ты оставишь память в переплетении виноградных лоз и чертополоха.
Виноградные лозы станут тебе прощанием с бременем памяти, которая прольется словно кровь принесенная в жертву, а чертополох впитает все воспоминания, вопьется колючками в земные печали – и развеет по ветру пылью и пеплом, закрутит вихрем - что бы кануть туда, куда не простираются даже ленты Майского дерева.






Вяжем паттераны :)


@темы: Реминисценции, о-хиган (неделя равноденствия, мэйсо (глубокое раздумье, и мне не нужно других книг кроме тебя ©

12:23 

От артистизма до быта

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Пропасть между двумя одинаковыми иероглифами

切腹 (сначала идёт иероглиф «резать» а потом «живот»)

腹切 (первый иероглиф — «живот»)

Порядок расстановки.
Красота в процессе, а не в объекте


@темы: мэйсо (глубокое раздумье

19:03 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Нет ничего бессмысленнее жизни
для игрушки со сломанным механизмом
(с) Flёur


Я не двигался. Я ждал. Зарево, бледно-желтое, потом бледно-зеленое,
потом прозрачно-синее, как цветное стекло, сияло над горами на западе. Я
ждал, я ждал, я слышал, как пароход загудел ближе, я ждал, чтобы властная
тьма согнула и выпрямила мои колени; и не дождался. Я все время чувствовал,
что за мной наблюдают, что я не один, что меня используют, что подобный акт
можно совершить лишь экспромтом, не раздумывая - и с чистым сердцем. Ибо
вместе с прохладой весенней ночи в меня все глубже проникала мысль, что
движим я вовсе не сердцем, а вкусом, что превращаю собственную смерть в
сенсацию, в символ, в теорему. Я хотел не просто погибнуть, но погибнуть,
как Меркуцио. Умереть, чтобы помнили; а истинную смерть, истинное самоубийство
необходимо постигает забвение.

А еще - голос; свет; небо.
Темнело, афинский пароход завыл совсем рядом, а я сидел и курил,
отложив ружье в сторону. Теперь я знал, чего я стою. Я понимал, что отныне и
навсегда заслуживаю лишь презрения. Я был и остался глубоко несчастным; но
не был и никогда не стану настоящим; как сказал бы экзистенциалист, равным
себе. Нет, я не наложу на себя руки, буду жить, пусть опустошенный, пусть
увечный.

(с) Джон Фаулз "Волхв"


@музыка: Sopor Aeternus - Ein freundliches Wort hat meine Seele beruhrt

@темы: Реминисценции, му:до (настроение, мэйсо (глубокое раздумье

22:47 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Мы каким-то непостижимым образом преуспели в создании сотен тысяч, даже миллионов своих, индивидуальных версий прошлого, но они так тесно между собой переплетаются, что у нас создается впечатление общего прошлого, ощущение сопричастности к его событиям. Будущее - всего лишь искусственная конструкция из надежд и ожиданий. Оно существует только в нашем воображении, оно вне реальности.
(с) Джозеф Максвелл Кутзее «Элизабет Костелло»


Наша жизнь может безболезненно перейти в плоскость прошлого? Я чувствую, что каждый непосредственный момент становится для меня прошлым... я вижу настоящее мгновение уже как пережитое, ещё до его наступления - вижу зеркальным отражением прошлого, возможно моментально созданного в реальном мгновении настоящего.

@музыка: Библиотека Просперо - Бездна

@настроение: future past

@темы: Реминисценции, фукэру (погружаться, мэйсо (глубокое раздумье

19:15 

Аллюзии к Майринку

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Наполненно-осмысленно-направленная жизнь пустых вещей. :plush:
"...китайский орнамент в виде волны, бегущей вдоль крышки ковчежца, является древним таоистским символом бесконечности , в известных случаях может означать и вечность..." Мои родные, мои живые, мои вокруг...все вы стремитесь меня переумничать. Даже кофейные разводы на подставке под чашку подозрительно инь-яньовские =)))
"...старый серебрянный сибарит, очевидно, не склонен пересекаться с меридианом и наиболее комфортно чувствует себя в параллельном положении. Доставьте ему, пожалуйста, это удовольствие..." Мои капризничающие, мои с прихотями... Ну и кто их, спрашивается, просил подавать свой незабвенный голос? Даже несчастные свечи (которые круглые и им вроде бы все равно) молчаливо требуют передислокации.
"Все, что стояло и лежало на письменном столе, он сам, кабинет со всем его привычным устоявшимся порядком, - все-все мне кажется теперь каким-то косым. Конечно, тон в этом деле задаю теперь не я, а многоуважаемый меридиан! Сидя за письменным столом, я смотрю в окно - и что я вижу?.. Вся улица расположена - "наперекосяк". Тут я начала сопереживать самой себе. Ну в самом деле - им то манипулирует загадочный и неприступный тульский ларец (произведение "тонкое и чувственное"), а я должна терпеть выбрыки моей слишком поддающейся влиянию меблировки и моего очарованного сим трогательным сюжетным поворотом сознания =))
"Ковчежец "ориентирован", у него есть свой "полюс", а мой письменный стол, кабинет, все беспорядочно разбросано, никакого осмысленного направления оно не имеет, и до сегодняшнего дня я даже не задумывался над этим!" Вот к чему все это и привело, тихое помешательство от ауры вещей. Господи упаси меня от фен-шуя, я переберусь в японизированную минималистичную келью. Если конечно дойду до выхода взбунтовавшийся комнаты, требующей "серьезной, стратегической перегруппировки", а не расположения вещей по принципу - перемешать все в миксере и остановить в произвольный момент. :plush:

Психодислептничала под "Ангел Западного окна" :mosk:

@темы: Реминисценции, му:до (настроение, мэйсо (глубокое раздумье

Тростниковые пруды

главная