Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: слово в сердце выпустило корни (список заголовков)
22:52 

июнь

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
8 временных пунктов для работы над прочитанным:
читать дальше

- Я подбираюсь к третьему тому тетралогии Краули и больше не могу молчать; я заведу для него тег, потому что и шестидесяти шести книг будет мало для того, что бы рассказать что такое Краули первого и второго звена, Краули "Изгнания торжествующего зверя", объятый историей по самые свои истоки, Краули четырех кватернеров.
- "Сатурианец во всем, Пирс занял свое место, чувствуя, что сердце его мало и тяжело, как свинец старого бога, точно в груди - маленький грузик отвеса."

- И ещё: "Безмерность" Сильви Жермен, где сквозь увядание, изношенность постепенно утрачивающего корни тела открывается его внутренняя множественность, где главный герой "внезапно проник в самые недра плоти и прикинул вес своего тела.. [ ] .. и вес этот был абсолютно неисчислим, поскольку приближался к минус бесконечности. Эта устремленность к небытию потрясала разум; Прокоп уже совершенно не понимал себя, точь-в-точь как ребенок, нашедший большущего и тяжелого двурогого жука.
- "Безмерность так стойко замкнута в нашей бренности, ее зыбь до того сильна и так пронзительны песни, поднимающиеся с её рубежей, что нам приходится, хочешь не хочешь, освободить ей в себе какое-то место, уделить хоть немного внимания. Эта безмерность, которая стонет под гнетом лености нашего ума, скупости сердца, воет в тесноте нашей бренности, является, быть может, зовом к чему-то, что даже больше, чем она сама, приглашением к плаванию в бесконечность - в сторону вечности по-над мраком и тьмой. Вполне возможно. Но как бы там ни было, придет день, когда безмерность в нас отрубит швартовы и унесет нас с собою. И совсем неважно каким будет пункт назначения - Бог или небытие; достаточно того, что швартовам суждено быть обрубленными."

- гравюрные иллюстрации Гарри Кларка к Эдгару По (в цвете даже страшнее)








@музыка: Consort Renaissance

@темы: Краули четырех кватернеров, Слово в сердце выпустило корни

00:02 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Есть такие расстройства мышления как паралогия (характеризующаяся утратой логической последовательности) и соскальзывание. В устной речи они зачастую не видны, но зато явственно проступают в письменной (потому что человек - это текст, как мы знаем).
Приводя пример, на судебной психиатрии рассказывают о том, что он был тонким и тихим инженером, нежным и скованным печатью неловкой интеллигентности, обследование было не у него - а у сына (которому попутно штифты в ноге ставили), было это в 81 году и сам он на тот момент был сух и прозрачен как тростник. И тут, выработанным почерком, он пишет главврачу и пишет стройно и сильно, аналитически осязаемо, пространственно и абстрактно осмысленно (очень тонкое группирование), с той особой боговдохновенной мощью, переходящей на щемящий сердце художественный уровень.

Так вот, один из лучших текстов, прочитанных мною за последнее время - это заявление человека, у которого было диагностировано психическое расстройство.

Главному врачу Киевской больницы №....
От родителей_____
прожив. по адресу____

Заявление
Просим, по высшим гуманитарным наукам [ таким как: 1) Любовь; 2) Мир; 3) Свобода; 4) Равенство; 5) Бескорыстие; 6) Чистота; 7) Совесть; 8) Правда. Истина; 9) Скромность; 10) Унижение; 11) Милосердие; 12) Трудолюбие. Мастерство; 13) Дисциплина. Порядок. Послушание. Почитание; 14) Система научной ответственности; 15) Страдание. Сострадание. 16) Доброта. Дружба. Терпимость. Уважение. 17) Красота (К. называется всё то, что оптимально вписывается в планетные и пространственные жизненные устройства); 18) Достоинство. Честь. Честность; 19) Мужество в защите - ценностей, в самозащите, в моральной стойкости, ответственности; 20) Счастье (С. называются особое душевное состояние, когда всё..- легко. С., по космическому сознанию, является душевное состояние любви разного уровня); 21) Экологическая ответственность; 22) Блаженство. Умиление. Ликование.; 23) Самобичевание. Молитвенность. Самоанализ. 24) Жизнь (Ж. называются целенаправленные процессы, происходящие в жизненных устройствах, в организмах разного уровня и назначения, приносящие в конечном итоге содержательные энергии, положительные чувства - тепловую энергию. И действительно, планета Земля есть такое жизненное устройство, в котором каллорийность употребляемой пищи превращается в содержательную энергию - чувства, мысли, эмоции, интеллектуальные потребности. Следовательно, уже на планете заложены основы разумного существа в форме разумной энергии, биоплазмы, света, разного уровня чувства любви.) Всё охватывающее в ч.н., достаточно обособленно выходящее из границ Вселенной в Пр-во. 25) Общение. Содержательный, целенаправленный обмен; 26) Инерционность; 27) Сознание космическое бесконечно-широкое,-совершенное; Миротворческие в. ч.н., предотвращающие гибель человечества, сохраняющие планету Землю как целенаправленное жизненное устройство; 28) Разум. Ум. Здравый смысл; 29) Наука. Свет; 30) Мудрость. Удовлетворенность душевная.] перевести нашего сына N., 19.. г.р. из 13-го отделения, где ему уже нечего делать, в хирургическое или в любое другое, с тем, чтобы он мог приготовиться к очередной операции по удалению двух стержней из поломанной (в двух местах) правой ноги.
Дата, подпись.

Авторская орфография и пунктуация сохранены, идентифицирующие данные убраны.

@темы: Ночь Святого Иво, Слово в сердце выпустило корни

22:29 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Я хочу дать этот отрывок всем, у кого день рождения так же вызывает отчаяние.

Алессандро Барикко "City"
" .... на ум приходит только история с реками, раз уж мне надо как-то переварить все, что происходит, я представляю себе реки, люди принялись изучать реки, им не давало покоя, что реки, стремясь к морю, посвящают этому все время, нарочно делают разные изгибы, а не идут прямо к цели, признайся, здесь есть что-то нелепое, и они тоже так думают, есть что-то нелепое во всех этих изгибах, и тогда они принимаются изучать вопрос и в конце концов не хотят в это верить, верить, что каждая река, независимо от ее длины, каждая река, именно каждая, перед тем как влиться в море, совершает путь в три раза больше, чем если бы текла прямо, потрясающе, только представь, в три раза больше, чем нужно, и все только из-за изгибов, точно, ради одних изгибов, не та река или вот эта, все реки, словно это необходимо, вроде обязательного для всех правила, трудно поверить, невероятно, сногсшибательно, это установили с научной точностью, изучая реки, все нормально, просто сама природа рек заставляет их двигаться в обход, постоянно кружить, и если проверить, то все мы проделываем путь в три раза больше, чем нужно, если уж совсем точно, в три и четырнадцать сотых раз, известное число «пи», правда, невероятно, но все так и есть, ты должен взять с них пример, умножить расстояние до моря на три четырнадцать сотых и получишь длину своего пути, вот это, сказала я себе, просто супер, потому что, сказала я себе, как это так — для них есть правило, а для нас нет, я имею в виду, надо предположить, что и с нами более-менее то же самое, вот это шатание из стороны в сторону, будто мы сошли с ума, или, еще хуже, со своего пути, это всего лишь наш способ двигаться прямо, научно установленный способ, можно сказать, изначально предопределенный, хотя и кажется беспорядочным нагромождением ошибок, сомнений, но только кажется, попросту это наш способ двигаться куда надо, свойственный нам способ, такова наша природа, можно сказать, да, так о чем я? история с реками, да, если поразмыслить, она успокаивает, значит, за всеми нашими глупостями скрывается железное правило, это успокаивает, и я решила верить в это [...]".

@темы: φιολεντ, Реминисценции, Слово в сердце выпустило корни

02:09 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Сергей Калугин в жж очень метко описывает состояние после постмодернизма:
"Это искусство, идущее за постмодерном. Я как-то определил это так: если искусство модерна можно определить избитым образом клоуна, рыдающего под смеющейся маской, если постмодерн - это клоун, смеющийся под рыдающей маской, то новое искусство - это клоун, рыдающий под рыдающей маской."

Мишель Уэльбек в "Расширении пространства борьбы" идеальным тоном описывает полные симптомы моей депрессии:
"Если Мопассан сошел с ума, это потому, что его сознание четко представляло себе материю, ничто и смерть, – и другого представить себе не могло. Подобно нашим современникам, он мыслил собственное существование в отрыве от остального мира. Это единственный вариант представления о мире, какой у нас сейчас может быть. Скажем, пуля из «магнума» сорок пятого калибра может оцарапать мне щеку и расплющиться о стену позади меня; я останусь невредим. Но пуля может угодить мне прямо в лицо, причинить страшную боль; я буду обезображен, могу даже потерять глаз, то есть стать уродом и калекой и до конца дней моих вызывать у людей отвращение. Беря шире – все мы обречены на старение и смерть. Идея старения и смерти невыносима для человека; но в наших культурах она получает все большее распространение, не оставляя места ни для чего другого. И у людей мало помалу возникает уверенность в том, что мир неуклонно съеживается. Угасает даже желание, остаются лишь горечь, зависть, страх. Но главное – горечь, неизбывная, безмерная горечь. Ни одна эпоха, ни одна цивилизация не создавала людей, в душе которых было бы столько горечи. В этом смысле мы живем в уникальное время. Если бы надо было выразить духовное состояние современного человека одним единственным словом, я, несомненно, выбрал бы слово «горечь»."

Я говорю, что лучше чем Павич мне себя не описать: "Кругом одно горе, и все мы в нем точно рыба в воде".
Я уезжаю на свой последний берег, хотя любой акт любви обесценен.

@музыка: я пришел молчать о помощи (с)

@темы: Слово в сердце выпустило корни, Сквозь кости проросли незабудки и маки, Реминисценции, φιολεντ

19:10 

В охапку

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Смотрела "Запределье" - образы медленные как зрачки рыбы, долгие и опосредствованные, мы скрываем внутри себя слишком много склонностей к таким странным вещам, которые не категоризуруются, детской логике, статичным контрастам, ломанным ландшафтам, геометрически неправильным лабиринтам, островам-бабочкам, птицам в животе, картам на теле, чья основная прелесть в предельной естественности возникновения и передачи.

Выдержав паузу в два лунных месяца для того, что бы концертное, затаенно-девичье приутихло, обдумалось и приобрело новые оттенки, могу сказать - я, о боже, боже, влюблена в этого мужчину.

Живу приглушенным желанием читать слепых писателей, скорее слепых с детства, больше писателей, чем публицистов, но не знаю никого, кроме Василия Ерошенко.

All God`s Children Can Dance - ещё одна длинно-заунывная (кадры привязали и на медленной скорости волокли вдоль проселочной дороги) экранизация короткометражного рассказа Мураками.

Думаю, что не могу себе на данный момент представить ничего, что произвело бы на меня более сильное словесно-образное впечатление, чем идеальная (тотально-идеальная) строка "Я список кораблей прочел до середины". ("И море, и Гомер - всё движется любовью" - это другая история, более прозрачная и образно исчерпывающая)

Иррасяй, Ame-san!

@книга: Айрис Мёрдок "Довольно почетное поражение" (универсальные образы сюрреализма 30-х (?) годов на обложке )

@музыка: Corvus Corax - Cantus Buranus Das Orgelwerk

@темы: Реминисценции, Слово в сердце выпустило корни, мороса (хрупкость), мэйсо: (созерцание), фукэру (погружаться)

22:01 

Гай Давенпорт

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Ведущий коня мальчик, старуха с лицом Песталоцци з стаканом черного как чернила вина, адажио галок на мосту, подвешенные перед тратторией куропатки, все в капельках крови, читать дальше
(с) Гай Давенпорт "Lo spendore della luce a Bolognya"


Давенпорт манипулирует гипнотическими образами, не словами, нет, это заново изобретенное искусство фотографии. Как говорит Глазова - дифференциальное, сжатое измерение, фиктивная реальность. Об этом свидетельствует хотя бы то, что я толком не объясню о чем любой из его рассказов, - они слишком созерцательны, что бы быть подчиненными фабуле, слишком насыщенны, что бы идти по параболе сюжета, слишком словесно выпестованны для того, что бы я пыталась их передать (но Давенпорт - это не "слишком", это ощущение, что слова, которыми я думаю - вторичны). "Искусство - это внимание, которое мы уделяем цельности мира". Пятьдесят семь видов Фудзиямы, Кафка и Витгенштейн, (семена, брошенные Иисусом в Иордан вырастают также быстро, как один удар сердца сменяет другой), невероятная сеть многообразной европейской культурологии, Итака, Толедо и Эзра Паунд, Бабрий, д`Аннуцио, Барлоу, де Гурмон, Рёскин, Юрсенар. "Один остроумный француз сказал что я - писатель, исчезающий сразу про прибытии. Мне хотелось бы недопонять его: как модернист я прибыл слишком поздно, а для диссонансов, известных под названием постмодернизма - слишком рано".

Залив Специя, тутовые рощи, сараи, где тучнеют шелковичные черви, здесь же — солнце спадает золотыми полотнами и плитками на пол, кабинет молодого Ревели — сплошной Архимед и Сицилия, или же стол Гольбейна с инструментами из латуни и ореха, кронциркули, линейки, карты, расчеты серебряным карандашом и красной тушью.читать дальше

@музыка: Falkenstein - Urdarbrunnen - Grau sind masken

@темы: мэйсо (глубокое раздумье), Слово в сердце выпустило корни, Реминисценции

18:29 

О вспышке восторга)

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Восхитительная =Вита= уже давно посоветовала мне "Атлас, составленный небом", да и вообще, в целом, потому что я, он, несомненно рано или поздно, и так далее.... Теперь он у меня. Так случилось, что поездки в транспорте — сплошные прологи, на эту фазу моих циклических жизненных процессов неизменно падает оттенок прелюдии и вводной части, я раз к разу, по нарастающей, переживаю вступление за вступлением. Ещё предисловие Павича о Горане Петровиче, травинке из рукописи, нездешних местах и привкус сербской литературы навострили меня, а уж структура в виде постраничных карт, проиллюстрированных ссылками на несуществующие экспонаты музейных каталогов,соответсвующими библиографическими описаниями и концепцией автора-картографа, натолкнули меня на истинное своеволие — самостоятельные параллельные тропинки чтения, по принципу брожения "Хазарским словарем".

Я без зазрения совести, потакая своим девичьим лирическим слабостям, полезла под заголовок "На что же похож поцелуй, простой, как пирожное, посыпанное сахарной пудрой" в ожидании если не приемов постмодернистского дискурса, то хотя бы "миниатюрной антропологической энциклопедии...пространства детства, застывшего как праистория" . И что же я там нашла?
Одну строчку:
"Именно на это и похож."
Я уже рассказывала о любви с пяти слов?)
+

@музыка: If These Trees Could Talk

@темы: Слово в сердце выпустило корни, кэкко: (прекрасный), му:до (настроение)

01:25 

Немного о дыхании Бананы Ёсимото

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
"Казалось, что и дорога, и мои подошвы, и замерзшие в молчании
здания снова стали укутываться в тепло. У меня вдруг перехватило

дыхание,и мне стало не по себе. И тогда вдруг подул холодный ветер

и я почувствовала, как холод постепенно заполняет мою грудь.

Мне показалось, что все,на чем обычно задерживался мой взгляд,

начало уноситься ветром и постепенно охлаждаться
"


Она состоит из недвижимого, невыразимого сплетения теней, мира, спокойствия, апатии, безыскусности и ..не тонкости, нет, естественности настолько неуловимой, что она становится почти прозрачной. Без надрывности она создает совершенно особенное состояние, в котором белый пар из освещённого окна кухни расплывается в темноте, где слышно как по небу движутся звезды, а стакан воды опрокидываешь прямо на иссушенное сердце в кухне из сновидений, где ночные улицы сверху кажутся усыпанными светящимися зернами. Это настроение близко, тепло - и холодно, далеко, несообразно с чувствами, которые так просты, что едва ли передаваемы, разве что с легким шорохом барабана сушилки, ощущением одеяла, наброшенного, когда засыпаешь на полу и густо-синего неба, начавшего холодать. Это тонкое, немного спутанное и ватное впечатление, когда руки и ноги все ещё пребывают в теплых объятьях сна, а сознание пробудилось и застыло - и ты ступаешь по собственной тени. И именно тут просыпается невесомое чувство исхода, выхода и чувство завтрашнего, которое приходит само по себе, если только в позднюю стужу купить банку с горячим кофе, положить её в карман и ощущать тепло, придя к берегу моря.
"на самом дне безисходности,
к которой нельзя прикоснуться,
я почувствовала себя совершенно спокойной"



@настроение: Кухня: маленький роман

@темы: Реминисценции, Слово в сердце выпустило корни, мороса (хрупкость), му:до (настроение), фукэру (погружаться)

18:53 

Клаус Мерц «Якоб спит»

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
С подоконника летит пыль, уменя за спиной – крест на
трухлявой ноге, его узкий медный колпак покрылся зеленью.
На поперечной доске выжжено восемь букв, по ним я и учился читать

По сути, роман.


@музыка: Ritual Front

@темы: мороса (хрупкость, мэйсо (глубокое раздумье, Слово в сердце выпустило корни

15:23 

Алессандро Барикко "Шёлк"

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©

А вообще, где она, эта Япония?
Бальдабью поднял палку, направив ее поверх церкви Святого Огюста.
—Прямо, не сворачивая.
Сказал он.
— И так до самого конца света.


Листы тутовой коры, сплошь усеянной мельчайшими яичками цвета слоновой кости, хождения за море, дух шелковицы из Лавильдье, поезда на паровой тяге.
Полмира до окаянного Байкала, Байкала, который называют "морем".


— Ну и какой он, конец света? —спросил у него Бальдабью.
—Невидимый.


У ее глаз не было восточного разреза; ее лицо было лицом девочки. Первое прикосновение - к фарфоровой чашке, к тому место где ещё не остыли следы его губ. Она не сводила с него безмолвных глаз, отдаленных на столетия.


Ты запустишь в нее птиц, сколько сможешь,
а когда в один прекрасныйдень почувствуешь
себя счастливой, откроешь вольеру —
и будешь смотреть, как они улетают.



И весь ее голос - в столбцах иероглифов, а мальчик, ее любовное послание - на суку.
Полмира до Байкала, Байкала, который называют "святым".


Позади у него был путь длиною в восемь тысяч верст.
А впереди —пустота.
Он вдруг увидел то, что считал невидимым.
Конец света.


Пустота ударит в спину, война — это своеобразный прыжок. На коленях стоит человек. Покуда брезжит дневной свет.

— Я даже ни разу не слышал ее голоса.
И, чуть помедлив:
—Какая-то странная боль.
Тихо.
— Так умирают от тоски по тому,
чего не испытают никогда.


Медленный, резмеренный, уверенный ритм, как тайко в затишье перед бурей, без осечки — и до самого конца. Вот только на середине взрывается сердце.


Небо над чертогом окропилось сотнями взлетевших птиц.

Он будет слышать ее слова всю свою жизнь,ведь он так и не услышал в них то, чего она хотела больше всего на свете — стать той женщиной.


Иногда, ветреным днем, он спускался к пруду и часами смотрел на воду, расчерченную легкими и необъяснимыми картинами, в которые слагалась его жизнь.






P.S. Алессандро Барикко: "После того, как книга написана, для читателя она может длиться практически вечно."













@темы: мэйсо (глубокое раздумье, Реминисценции, фукэру (погружаться, Слово в сердце выпустило корни

16:33 

amnesia in litteris

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Диагноз наш - постмодернизм, больная кровь, потеря в строчках, переосмысленных, досмысленных, укрытых, 
тайных, явных, в пучину гипертекста, переплетения того что было и никогда не будет - бездетное восприятие,
amnesia in litteris свернется сукровицей в анналах памяти.

[MORE=Патрик Зюскинд "Литературная амнезия"]...Что там был за вопрос? Ах, да: какая
книга произвела на меня наибольшее впечатление, более всего повлияла на мое
развитие, отложила наменя свой отпечаток, потрясла меня, вообще "наставила
меня на путь истинный "или же выбила меня "из колеи".
Однако, право же, все это отдает каким-то печально-травматическим
опытом или шоковыми переживаниями, а их пострадавший обычно вызывает разве
что в картинах своих кошмарных снов, но не в состоянии здорового
бодрствования и уж никак не излагает их письменно или не заявляет о них во
всеуслышание, на что, если я не ошибаюсь, уже по праву указал один
австрийский психолог, чье имя мне в данный момент не приходит на ум, в одной
весьма рекомендуемой для прочтения статье, названия которой я не могу больше
вспомнить с точностью, но которая вышла в сборнике под общим названием "Я и
ты" или "Оно и мы" или "Сам я" или что-то в этом роде (был ли он за
последнее время переиздан в таких издательствах, как "Ровольт", "Фишер",
"Дэтэфау" или "Зуркамп", я точно не знаю, но могу сказать, что обложка там
была бело-зеленая, или желтовато-голубая, а скорее даже
серо-сине-зеленоватая).
Хотя, быть может, вопрос ставит своей целью вовсе не изучение моего
невротравматического читательского опыта, а скорее имеет в виду то
потрясающее событие из творческой жизни, которое отражено, например, в
известном стихотворении "Красавец Аполлон"... впрочем, нет, оно называлось,
кажется, не "Красавец Аполлон", а как-то по-другому, в названии было что-то
архаичное, "Юный торс" или "Древний прекрасный Аполлон", или что-то похожее
на это, однако мы уклоняемся от темы... -- которое запечатлено в этом
известном стихотворении, написанном, написанном... хм... -- не могу сейчас
вспомнить имени автора, но это был действительно очень знаменитый поэт с
коровьим взглядом и густыми усами, он еще помог с квартирой на Рю-де-Варенн
этому толстому французскому скульптору (как бишь его звали?) -- квартира это
еще слабо сказано, это был настоящий дворец, с парком, который и за десять
минут было не обойти! (тут, между прочим, задаешься вопросом, чем люди в то
время все это оплачивали?), ну, как бы там ни было... -- которое, значит,
находит свое отражение в этом замечательном стихотворении, которое я больше
не могу процитировать целиком, последняя строка которого, однако,
неизгладимо запечатлелась в моей памяти вечным моральным императивом, а
конкретно: "И жизнь свою ты должен изменить!"
Итак, как же обстоит дело с теми книгами, о которых я мог бы сказать,
что их чтение изменило мою жизнь? Для того, чтобы осветить эту проблему, я
подхожу (с этого момента прошло всего лишь несколько дней) к моей книжной
полке и провожу взглядом по корешкам книг. Как всегда в таких случаях -- а
именно, когда в одном месте собрано слишком много представителей одного рода
и глаз теряется в общей массе -- у меня поначалу начинает кружиться голова,
и чтобы приостановить головокружение, я наугад тычу рукой в массу, вытягиваю
одну отдельную книгу, отворачиваюсь с ней, словно с добычей, открываю ее,
листаю в ней и погружаюсь в чтение.
Скоро я замечаю, что ткнул удачно, даже очень. Передо мной текст
отточенной прозы и наиотчетливейшего изложения мысли, нашпигованный
интереснейшей, неведомой мне доселе информацией и полный самых
восхитительных неожиданностей -- к сожалению, в тот момент, когда я пишу эти
строки, название книги больше не приходит мне на ум, в равной степени как и
фамилия автора или само содержание, но это, как мы сейчас увидим, ничуть не
меняет дела, или даже более того: только способствует его прояснению. Итак,
я держу в руках превосходную книгу, каждое предложение в ней -- это
достояние, и, читая, я с трудом добираюсь до своего стула, читая, опускаюсь
на него, читая, забываю, зачем я вообще читаю, являю собой одно лишь
средоточие жадной страсти по той изысканной и совершенно новой пище, которую
нахожу здесь для себя страница за страницей. Подчеркнутые кое-где в тексте
места или проставленные карандашом по краям страниц восклицательные знаки --
следы читавшего до меня предшественника, что я в книгах, честно говоря, не
очень-то люблю -- в данном случае мне не мешают, ибо повествование
развивается так увлекательно, так живо искрится проза, что я больше вовсе не
воспринимаю карандашные пометки, а если все же и воспринимаю, то только в
одобрительном смысле, поскольку выясняется, что мой читающий предшественник
-- я совершенно без понятия, кто бы это мог быть -- провел свои линии и
запечатлел свои возгласы как раз в тех местах, которые и меня восторгают
более всего. И так я читаю дальше, вдвойне окрыленный поразительным
качеством текста и духовным сообществом с моим незнакомым предшественником,
окунаюсь все глубже в сказочный мир, со все большим удивлением следую за
автором по дивным тропам...
Пока не дохожу до места, которое, по-видимому, представляет собой
апогей повествования и которое заставляет меня издать громкое "ах!". "Ах,
какая хорошая мысль! Какие хорошие слова!" И на мгновение я закрываю глаза,
чтобы осмыслить прочитанное, которое словно прорубило просеку в сумбуре
моего сознания, открыло передо мной совершенно новые перспективы, дало
зарядиться мне новыми познаниями и ассоциациями и в самом деле вонзило в
меня жало императива "И жизнь свою ты должен изменить!" И почти
автоматически моя рука протягивается к карандашу, и "ты должен это
подчеркнуть", -- думаю я, -- "ты сделаешь с краю пометку "очень хорошо" и
поставишь за ней жирный восклицательный знак, и несколькими ключевыми
словами зафиксируешь тот поток мыслей, который был вызван в тебе этим
великолепным пассажем, запишешь его в подмогу своей памяти, возмешь на
карандаш в виде задокументированной дани вежливости по отношению к автору,
который таким блестящим образом просветил тебя!".
Но вот тебе на! Когда я опускаю карандаш на страницу, чтобы начертать
свое "очень хорошо!", я вижу, что там уже стоит "очень хорошо!" и выясняется
также, что резюме, которое я хочу набросать в ключевых словах, мой читающий
предшественник после себя уже оставил, и сделал он это почерком до
удивительного знакомым мне, а именно, моим собственным, ибо предшественник
был никто иной, как я сам. Я давно прочел эту книгу.
Тут меня охватывает невыразимая печаль. Старая болезнь снова вернулась
ко мне: amnesia in litteris, полная потеря литературной памяти. И волна
пессимизма относительно тщетности всякого стремления к познанию, всякого
стремления вообще, накатывается на меня. Зачем тогда читать, зачем тогда
перечитывать, например, вот эту книгу, если я знаю, что пройдет совсем
немного времени и мне не останется от нее ни крупицы воспоминания? К чему
тогда вообще еще что-то делать, если все распадается, превращаясь в ничто? К
чему тогда жить, если все равно предстоит умереть? И я захлопываю красивую
книжицу, встаю и, точно побитый, точно получивший хорошую взбучку, крадусь
обратно к стеллажу и погружаю томик в ряду среди других многочисленных
анонимных и забытых книг.
В конце полки мой взгляд задерживается. Что там стоит? Ах, да: три
биографии Александра Великого. Все их я когда-то перечитал. Что я знаю об
Александре Великом? Ничего. В конце следующей полки стоят несколько
сборников о Тридцатилетней войне, там, среди прочего материала, пятьсот
страниц Вероники Веджвуд и тысяча страниц Голо Манна о Валленштейне. Все это
я прилежно прочитал. Что я знаю о Тридцатилетней войне? Ничего. Полка ниже
вся с начала до конца уставлена книгами о Людвиге II Баварском и его эпохе.
Их я не только прочитал, я их проштудировал от корки до корки (у меня на это
ушло больше года) и потом написал на эту тему три киносценария, я, можно
сказать, был чуть ли не экспертом по Людвигу II. Что я сейчас еще знаю о
Людвиге II и его эпохе? Ничего. Ровным счетом ничего. Ладно, думаю я, что
касается Людвига II, то тут, пожалуй, полная потеря памяти еще не так
страшна. Но как быть с книгами, которые стоят вон там, рядом с письменным
столом, в более изысканном, литературном отделе? Что осталось у меня в
памяти от пятнадцатитомника Андерша? Ничего. А от многотомников Белля,
Вальзера и Кеппена? Ничего. А от десяти томов Хандке? И того меньше. Что я
еще помню о Тристраме Шенди, об исповеди Руссо, о прогулке Зейма? Ничего,
ничего и еще раз ничего. Но вот! Комедии Шекспира! Только в прошлом году я
их все перечитал одну за другой. От них-то у меня в голове должно что-нибудь
остаться, хоть какой-нибудь проблеск, какое-нибудь название,
одно-единственное название одной-единственной комедии Шекспира! Ни-че-го.
Но, боже ты мой, хотя бы Гете, хотя бы он... вот, например, белый томик:
"Родство душ", его я перечитывал не менее трех раз -- и хоть ты тресни,
ничего больше не помню. Все точно вылетело из меня куда-то. Подумать только,
неужели на свете нет больше ни одной книги, которую бы я помнил? Вон те два
красных тома, два фолианта с потрепанными закладками из красной материи,
их-то я еще должен помнить, они кажутся мне такими знакомыми, словно старая
мебель, да, конечно же, я читал их, я не вылезал из этих томов неделями, и
было это не так уж давно... что же это за книги, какое там у них название?
"Бесы". Так-так. Ага, интересно. А кто автор? Ф.М. Достоевский. Гм. М-да.
Кажется, я смутно припоминаю: действие романа, по-моему, происходит в 19-м
веке, и во втором томе кто-то там застрелился из пистолета. Больше мне,
вроде, сказать и нечего.
Я опускаюсь на стул у своего письменного стола. Это позор, это скандал.
Вот уже тридцать лет как я умею читать, за это время я перечитал если не
уйму книг, то хотя бы некоторое их количество, и все, что у меня от них
осталось, это весьма туманное воспоминание о том, что во втором томе романа
толщиною в тысячу страниц кто-то пускает в себя пулю из пистолета. Тридцать
лет я читал впустую! Тысячи часов моего детства, моих юношеских и зрелых лет
провел я за чтением и ничего не сохранил в своей памяти, кроме одного
большого пустого места. И мало того, что этот недуг не теряет своей силы,
так он еще и прогрессирует. Когда я читаю сегодня какую-нибудь книгу, я
забываю ее начало, еще не добравшись до конца. Иногда силы моей памяти не
хватает даже на то, чтобы удержать в голове прочитанное с одной страницы. И
вот так я карабкаюсь от абзаца к абзацу, от одного предложения к другому, и
скоро дело дойдет до того, что я буду в состоянии ловить своим сознанием
лишь отдельные слова, которые будут выплывать ко мне из темноты остающегося
непонятным текста и вспыхивать на момент прочтения, точно падающие звезды,
чтобы кануть затем в темный поток абсолютного забвения. На литературных
дискуссиях я уже давно больше не могу раскрыть рта, чтобы не опозориться,
путая в очередной раз Мерике с Гофмансталем, Рильке с Гельдерлином, Бекетта
с Джойсом, Итало Кальвино с Итало Свево, Бодлера с Шопеном, Жорж Санд с
мадам де Сталь и т.д. Когда я начинаю искать цитату, которая неясно маячит
передо мной, целые дни уходят у меня на то, чтобы переворошить различные
источники, потому что я не помню имени автора цитаты и потому что во время
просмотра вороха литературы я теряюсь в неизвестных мне текстах совершенно
незнакомых мне авторов, пока в конце концов не забываю, что я вообще искал.
Как я могу позволить себе в таком хаотичном состоянии своего духа давать
ответ на вопрос, какая отдельно взятая книга изменила мою жизнь? Никакая?
Все? Какие-то? Я не знаю.
Но, может быть, -- так думаю я, чтобы утешить себя, -- может быть, при
чтении (как и в самой жизни) формирование наших взглядов и резкие перемены в
нас происходят как-нибудь подспудно. Может быть, чтение это своеобразный акт
пропитывания, при котором сознание хотя и насыщается самым что ни на есть
тщательным образом, однако происходит это так осмотически неуловимо, что оно
этого процесса вовсе не замечает. Стало быть, читатель, страдающий
литературно амнезией, очень даже изменяется благодаря чтению, однако не
замечает этого, поскольку во время чтения вместе с ним изменяются и те
критические инстанции его мозга, которые могли бы подсказать ему, что он
изменяется. А для того, кто пишет сам, такая болезнь, возможно, является
даже благодатью и, более того, чуть ли не необходимым условием для занятия
литературным творчеством, ибо она как-никак предохраняет пишущего от
всесковывающего чувства священного трепета, внушаемого каждым значительным
литературным произведением, и настраивает его на совершенно беззастенчивый
лад по отношению к плагиату, без которого не может возникнуть ничего
оригинального.
Я знаю, что это вымученное, недостойное и сомнительное утешение, и
пытаюсь отделаться от него: ты не должен поддаваться этой ужасной амнезии,
думаю я, ты должен всеми силами противиться течению темного потока Леты,
тебе не следует больше погружаться в литературные тексты очертя голову, а ты
должен стоять над ними с холодным, ясным, критическим рассудком, должен
делать выписки, должен заучивать те или иные места наизусть, должен
тренировать свою память -- одним словом: ты должен. И здесь я позволю себе
привести цитату из одного известного стихотворения, автора и название
которого я сейчас припомнить не могу, но последняя строка которого
неизгладимо запечатлелась в моей памяти вечным моральным императивом: "Ты
должен," -- говорится в нем, -- "ты должен... должен...".
Ну что ты будешь делать! Теперь я забыл, какие там точно были слова. Но
ничего, смысл-то я еще достаточно хорошо помню. Это было что-то вроде: "И
жизнь свою ты должен
изменить! [/MORE]






@темы: Слово в сердце выпустило корни, Реминисценции, мэйсо (глубокое раздумье

16:16 

1 декабря

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Но пришла зима, холодны небеса,
Под покровом вьюг пролетает век
На плече моем побелела коса,
И любовь моя не растопит снег.




Догорает лучина, сгорит дотла,
Лишь метель прядет мое веретено,
И сама уже, словно снег, бела,
Но я буду ждать тебя все равно
И сама уже, словно смерть, бела,
Но я буду ждать тебя все равно
(c)

@музыка: Empyrium - many moon ago

@настроение: "A night of december so dark and cold..."

@темы: Реминисценции, мэйсо (глубокое раздумье, Слово в сердце выпустило корни, и мне не нужно других книг кроме тебя ©

13:00 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©

А пpидет, ляжет на пол у стены—
не заплачет, так запоет,
и счастливые ее песни до того стpашны —
пpосто душу на части pвет.
(с)

@темы: Сквозь кости проросли незабудки и маки, Слово в сердце выпустило корни

23:48 

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©
Когда незнакомые люди - да на ночь и сказку, а перед этим опережая друг-друга грустить над немым кино и подсматривать что в метро читают, когда под веками весна-лето-осень-зима-и-снова-весна, у меня имя из Наутилуса, у нее - из Баха, ничего необычного, я никогда не промелькну даже мельчайшей структурной единицей у Дерриды, а о ней уже не напишет Бродский, но теперь я буду знать что кто-то далекий прочитал двадцатитомник Солженицина, и хоть между окнами - не много, ни мало - 900 километров, а между строчками - не вдох, не выдох - мгновение, но кто - я так не знаю, удивительные люди о себе не говорят, они "частица дня, частица ночи", как тот Введенский, которого я неожиданно получила вместе с рассказом о Толстой, которая покупала колбасу в соседнем магазине, пока не переехала в Питер.

Сказка на ночь без автора,
а если он есть - не говорите мне, в такие вечера не случается авторов, в такие вечера самое случайное слово будет прямо в сердце, потому что случайных слов не бывает
читать дальше

@темы: Реминисценции, фукэру (погружаться, мороса (хрупкость, кэкко: (прекрасный, Слово в сердце выпустило корни

19:18 

Снова здесь, снова с вами

Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит. ©

Пускай сирокко бесится в пустыне
Сады моей души всегда узорны
(с) Н. Гумилев

@музыка: Тол Мириам

@темы: Реминисценции, Слово в сердце выпустило корни

Тростниковые пруды

главная