Горы покоятся под великолепием звезд,
Но и в них самих покоится время.
Ах, в моем диком и темном сердце
Спит бесприютное бессмертие
(с) Р. Рильке
URL
17:35 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Второй сезон "Легиона" — идеальный пример того, как одержимость формой может сделать произведение невыносимо скучным. И это у меня ещё глаз натренированный на разные приёмы, то есть присутствует некоторая степень пассионарности в вопросах формы, интерес к постановке. (Другими словами — я избалованная сверхпотреблением ЦА, которую надо визуально удивлять очень часто и быстро).
Получилась красота, бесспорно; но детализированная до ужасающей степени. И — скука смертная.
(И, боже, что у них там за бюджет? Космические программы скромнее финансируются.)



Аналогично с "Линкольном в бардо". Идея звучит нормально, — пока не понимаешь, что он так действительно собирается писать до конца, в смысле — вся книга выглядит как мои черновики, где я ленюсь выправлять грамматику, правильно указывать сноски, отмежевывать цитаты от быстрых набросков и на скору руку пренебрегаю полом. Как приём — терпимо, как произведение — слабо.

Совсем не нуждающийся в комментировании случай — свежая шестисерийка "Пикника у висячей скалы". Стыдно.

И вот, противоположный пример: второй сезон "Рассказа служанки" — умеренная колористика, ограниченное количество локаций, сплошные длинноты. Пауза — хороший триггер для зрительской рефлексии, мне симпатична такая манера (даже несмотря на то, что все паузы отыгрывают лица, взятые крупными планами — а то на общем плане зритель, значит, не поймёт, чего это мы тут ждём, когда уже следующая сцена). По идее такой темпоритм хорошо за собой ведёт. Некоторая взвешенность, неинфантильность изложения вроде бы должна вызывать доверие, снимать вопросы к логике происходящего и развитию линии героя; мол, "сам подумай, что это для неё значило" или "чувствуешь, как всё изменилось?". А нет — к середине сезона чертовски устаёшь от того, что любой вопрос трусливо решается через напряженно-страдальческое лицо, полминуты плавающее на экране в пошловатом разблуре. К финалу из этого сонного оцепенения вырвались, но вкус от просмотра уже подпорчен тем, что любое событие (будь то размышление, решение, осознание, новая информация) сразу включало на экране практически слоумо; и плевать, что там в кадре - повешенные негры или банка с бобами.

14:11 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Прочитала "Калечину-Малечину". Прекрасная и ужасная проза; такой, беспощадный детский Сальников (к слову, я ещё прошлого не разлюбила, а уже вышел новый).
Многие обнаружат в этом вечернем мраке своё детство, вопиющую несправедливость мироустройства, какую-то заведомую подлость детского жизненного уклада. Для меня "Калечина-Малечина" стала наоборот, актуальной фиксацией жизненных состояний: вся эта ватность, непослушность сознания, несобирание значений и смыслов; мелкий обыденный ужас, который происходит походя - это не детство, увы-увы, это мои ежедневные периоды полураспада.

Но вижу в Калечине большую проблему с финалом - его просто нет. Если бы затем не было и эпилога, то мысль закономерно отправилась бы искать большую метафору книги; а так - пустое, распетляли на ходу, с некоторым даже пренебрежением, замаскированным под традицию жанра.

О чём эта история? Демонстрация жизни, в которой ты имеешь только хорошие интенции, но выполняет их самым страшным образом твой маленький взрослый? История о том, как непригодившийся никому ребенок (моя внутренняя Кикимора, выражаясь жанровым языком) смог вытащить себя из пропасти? Возможно - но Кикимору сжигают в конце безотносительно Катиной воли. Она не уходит под воздействием маминой любви (очень сомнительный финальный ход), не исчезает, потому что девочка повзрослела или совершила важный поступок (не считать же игру в ледяную крепость переломным моментом становления).
Вихрь витной, в общем.


20:36 

Свеженькое

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Сначала хотела ограничиться перечислением - сам по себе список выглядит самодостаточно. Но банальное перечисление не скажет главного: нет другой истины, кроме истины хорошего воплощения.

Итак, что же мне посчастливилось наблюдать вживую в последнее время:

- Боевика, десять минут насилующего девушку (очень неплохо)
- Летающий пепелац (очень плохо)
- Молнию, бьющую наповал Навуходоносора (хорошо!)
- Навуходоносора, исполняющего партию после поражения молнией (плохо)
- Серебристую танцевальную трость, выполняющую роль автомата Калашникова (терпимо)
- Стариков, засунутых вдвоем в один плащ (нормально)
- Пять штук обнаженных женских грудей (всегда плохо, но особенно – непарные появления)
- Голову, прокручиваемую на фарш (ужасно)
- Маргариту, летающую на хула-хупе (лучше бы я этого никогда не видела)
- Хоровое акапельное исполнение хита Ирины Аллегровой (затрудняюсь откомментировать)
- Шестьдесят иудеев, ждущих на коленях казни (чудесно!)
- Трамвай, раскладывающийся в квартиру (нормально)
- Шесть выстрелов из стартового пистолета в разных частях зала (очень хорошо - но в другое время и в другой стране)
- Женщин, бродящих по щиколотку в настоящем песке (неплохо)
- Двухсотлитровую бочку из-под бензина, упавшую со сцены в партер (незабываемо)
- Крушение космолёта в далёком будущем (абсолютно провально)
- Несколько десятков отрубленных рук, высыпавшихся из чемодана (ожидаемо)
- Имитацию сенсорного кодинга с помощью проектора и цветных кругов (глупо)
- Голую пару, сидящую на крыше машины в полной ванной (скучно и мокро)
- Воланда, три раза меняющего гендер за один спектакль (хуже не бывает)
- Кладбище в виде кабаре (нудно)
- Принца в образе байкера на мотоцикле без колёс (ещё нуднее)
- Лесбиянку, обнаружившую на свидании-развиртуализации что её партнёрша - искусственный интеллект с зеркальным синдромом (крайне плохо, но лесбиянку играла я, поэтому винить тут некого)

В общем, - я хожу в театр несколько раз в неделю и, цитируя Стоппарда, это меня как-то характеризует.

10:11 

Август на прощание

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Раз уж всё, на что я могу сподобиться — это ущербное "В мире животных", то вот ещё: только заснула в гамаке со сценарием "Молоха", прилетел на миндаль дятел и начал яростно долбить ствол над моей головой. Один вид дятлов — всего один! — здесь водится, — и не мог найти другого места? Стукнула Арабовым по стволу. Дятел отлетел на соседнюю ветку и ничтоже сумняшеся на меня насрал. Ну, я не Арабов, меня вообще мало кто любит.

***

Среди рыб моей глубины (а я глубже трех метров не могу продуться) встретила очень понтовый экземпляр. Была уверена, что это беженец из балластных вод трансатлантического лайнера и я, значит, свидетель уникального события. Конечно. (Опустим момент с международными лайнерами, которые в эти воды зайти больше не могут). Зеленушка обычная, "драчливая и неуживчивая" рыба. Подавали на стол ещё при греках. Ну ладно. Зато мне однажды три медведя дорогу перебежали.


***

А теперь серьезно: одним майским полднем, на нейтральной полосе, увидела тетерева с распахнутыми крыльями — стоял в нескольких метрах от шоссе и смотрел на меня. А я на него. Первая мысль: запутался в растяжке. Но быстро очнулась — не минируют в пяти метрах от дороги, иначе тут бы каждый день война начиналась. Тетерев просто стоит в своём тихом возмущении. Нипочему и потому что. "Извини, — говорю, — это жизнь такая, я ничего не могу изменить". А потом подумала — но могу рассказать. И рассказала. Часто думаю про этого тетерева и мысль эта утешает: неважно теперь, напечатают ли меня (смешно), будут ли футболить рукопись, забудут ли, отправят текст в мусорную корзину или оставят в запасной папке. Совесть моя перед этой вопрошающей птицей чиста.

12:16 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
По понятным причинам я стала очень чувствительна к границам. Контрольно-пропускным пунктам то есть, а не к рамкам личного пространства и другим атрибутам прогрессивного мира. Там где есть граница - личного пространства нет, вот такой афоризм на полкопейки. Понадобилось четыре года, чтобы я начала относиться к границе взвешенно: то есть понимать, что она заключает в себе ровно столько, сколько я в неё вкладываю. Но до сих пор я очень остро чувствую - в разных местах, в разных ситуациях, в кино или в текстах, в воспоминаниях, в разговорах и особенно вживую - этот отзвук пространства насилия, легкую дрожь воздуха от некоторого противоестественного излома реальности, искусственного вакуума, территории вне категорий.

Я себя не жалею. Раньше думала, что это всё от страха и жалости к себе, но сейчас поняла, что такой роскоши у меня нет и никогда не было. Никто не рождается абсолютно свободным, никто не несёт в себе красным стягом непримиримость к любым ограничениям - но у каждого возникает, пускай нерефлексивный, но всё же внятный вопрос: где заканчивается его возможность распоряжаться собой и своей судьбой, где тот предел, где у него ещё есть выбор и собственное достоинство.

Достаточно спокойно (так выслушивают историю болезни новопоступивших соседей по палате) прочитала статью про ситуацию в Синьцзяне. Вот, про границу:

С китайской стороны новым был только шлагбаум, перед которым стерегущий его солдат с каменным лицом сфотографировал наши лица на телефон и вбил в компьютер номера паспортов. Через пятьдесят метров у следующего барьера пятеро военных внимательно обыскали машину. Они снова проверили паспорта и снова сфотографировали пассажиров. В следующие двадцать минут мы миновали еще три пропускных пункта — и не меньше десяти видеокамер. У очередного барьера постовой в белых перчатках жезлом направил нас к огромному современному зданию с автоматическими воротами. Внутри оно было набито сканерами и рентгенами — новенькими, сверкающими, похожими на медицинское оборудование.

Гид — толстый уйгур в спортивном костюме — ждал здесь. С виноватой улыбкой он пояснил, что проверки были только разминкой — нам предстояло пройти три фазы контроля, каждая из которых включала в себя от двух до четырех шагов. Для начала пограничники исследовали содержимое всех телефонов, удаляя фотографии, сделанные на нейтральной полосе. Затем багаж поехал через рентген. Книги и записи досматривались отдельно, причем особенное подозрение у обыскивающих вызвала «Свобода в полночь» — толстый том о размежевании Индии и Пакистана. Им пришлось связаться по рации с начальством, признавшим в конце концов, что слово «свобода» не может быть основанием для конфискации.

Затем машину загнали в бокс для рентгена, но поскольку снимки рассматривались не на месте, а в отделе аналитики в Урумчи в полутора тысячах километров от нас, ответа пришлось ждать час. Снимки получались плохо, машину пришлось возвращать на рентген трижды. Каждый раз из-за силы рентгеновского излучения в боксе загорался знак радиационной опасности и начинала протяжно выть сирена, но на это никто не обращал внимания.

После таможенного досмотра начался военный — люди в форме подключали ко всем компьютерам специальное устройство, сканировавшее видеофайлы, фотографии, списки контактов и тексты. Искали карты, лица и имена. К моему старенькому ноутбуку используемый для проверки гаджет с английской надписью Mobile Hunter в толстом резиновом чехле не подключился, и фотографии пролистывали вручную. Я волновался из-за портретов старых уйгурских знакомых, но солдаты работали неумело и не нашли ни их, ни архива с тибетскими фотографиями. Я вдруг испугался — за многие годы путешествий в Китае мне не приходилось сталкиваться ни с чем подобным.

Туристам, которых досматривали рядом, военные установили на телефоны JingWang Weishi, специальное приложение, используемое в Синьцзяне для слежки за мусульманами. JingWang передает в полицию идентификатор устройства, его модель и номер его владельца, а впоследствии мониторит всю поступающую информацию, указывая пользователю на наличие опасного с точки зрения государства контента. Я читал о приложении раньше, но считал это слухами. Через пять часов на границе я уже знал, что с недавних пор его установка стала для синьцзянских уйгуров обязательной. Свой мобильник мне удалось припрятать.

После военной проверки нам приказали следовать на паспортный контроль, находящийся в 140 километрах в глубине страны.


Год, два, десять - и это будет и моё настоящее, моя реальность тоже. И как бы мне не хотелось верить во что-то дающее жизни опору - такой роскоши у меня нет тоже.

14:57 

осенний выпуск муракамиедения

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Пока трудно говорить о 1Q84 - слишком многое осталось мне в этой книге непонятным. Нет, не так: в процессе чтения для меня не было непонятных вещей, но после прочтения вся эта эпопея оказалась несоразмерно компактным высказыванием. Или, возможно, даже не собралась в высказывание вовсе. Основное чувство, что Мураками просто написал новеллу размером с собрание сочинений Эренбурга. Что-то вроде спиралевидного заговаривания - много раз образы дублируются и проговариваются, иногда увеличиваясь, - открывая дополнительные пазухи, - а иногда просто повторяясь, как заезженная плёнка.
Подумаю ещё про Чехова, гиляков, лабрадора во дворе, сову в ночи, безвозвратно потеряную подругу и мох на языке.

*

Увидела новость об отказе Мураками от номинации на альтернативную нобелевку и подумала, что именно этого от него и ожидала, что какие-то вещи в нём понимаю безусловно, а если не понимаю в прямом смысле слова, то чувствую. Так и с прозой.

*

Посмотрела "Пылающего". Мураками, конечно, очень труден для кинематографа драматургически, особенно его малая форма (она и для читателя трудна, чего юлить). Уходишь от нарратива - получаешь крайне невнятное кино, давишь на повествование - получаешь крайне неубедительное кино. Ли Чан Дон какой-то изумительно хороший баланс поймал. Чем больше размышляю, тем больше им восхищаюсь. То есть я вижу, что он действительно думал о несгоревших сараях и смог развить эту мысль до её звенящего предела. При этом не домыслить или изменить (чтобы там не говорил Долин про другое режиссерское видение "легкой истории"; он просто невнимательный читатель) - а в какой-то мере объяснить за самого Мураками. Вот же подлая вещь: чтобы хорошо подумать о новелле на три минуты снимается фильм на два с половиной часа. Отдаю должное - в "Пылающем" паззл складывается почти идеально.

Один вопрос мне кажется интересным для размышления: был ли колодец во дворе девушки? В некотором смысле это авторское изобретение Ли Чан Дона - не больше чем продолжение линии с котом и манадаринами: надо просто забыть, что их нет. Если достаточно хорошо забудешь, то кот появится.
Сделаю несколько смелых допущений. Герою важно выяснить существовал ли колодец во вдоре девушки, потому что это опыт спасения, о котором он забыл. Или, возможно, форма её предсмертной мольбы о спасении. Только после исчезновения девушки герой начинает искать опору, ключ в этом воспоминании о падении в колодец (а если покрутить тезис про синхронность времени, то где-то героиня все ещё сидит в колодце, ожидая, пока он над ним склонится). Единственная, кто подтверждает существование колодца - давно пропавшая мать, которая, с большой вероятностью, вообще мертва на момент встречи с героем. И только после смерти героини мать смогла дозвониться сыну, чтобы передать такую себе весть о девушке. Рассказать о существовании колодца. Но герой больше не зовёт на помощь взрослых - из этого колодца уже никого не вытащить. Он, в некотором роде, сжигает сарай в отместку.


11:35 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Прислали договор для публикации и текст, вычитанный редактором. Две задачи теперь передо мной: твердо сказать себе, что я больше не юрист — и просто подписать договор не исходя на говно; и твердо сказать себе, что текст больше мне не принадлежит — и просто поблагодарить редактора не открывая правок.
"Хорошо ли вам ли, колоколам ли, гулко прославлять часовню ли, храм ли, в небе кувыркаться, звенеть боками, весело ли вам — разбирайтесь сами."

14:13 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Продолжаю свои семь обложек.

Большинству эта книга кажется самой красивой и импрессионистской в цикле, но для меня "Под сенью девушек в цвету" была тем первым камнем, о который спотыкается читатель, серьезно настроившийся на поиски утраченного времени. Меня по-своему умиляют советские обложки явного неформата (а едва ли можно найти более буржуазного по формальным признакам писателя, чем Пруст; как его издавали только в 30-ые?... Хотя, возможно, только в 30-ые его и могли издать), а с ними и постсоветские тиражи, оформленные по инерции.
Это издание Республики 92 года, в цвете Тиффани. По недостаточности фантазии ли, из некоторого консерватизма, или будучи ведомыми своими представлениями об уместности - для иллюстраций наобум берутся наброски первого эшелона ("Танец" Матисса и т.д.). Безразлично отношусь к остальным изданиям в цикле, но с обложкой второго тома вышло хорошо.

С тех пор всю эпопею переиздавали раз сто. И что же с дизайном? В русскоязычном пространстве Пруст, как и большинство классической литературы — священная корова, которую запрещено иллюстрировать иначе, чем Ренуаром или Сислеем. Ну и ладненько.
Ещё не читала новый перевод Баевской "По направлению к Свану", но решение элегантное, нерв уловлен.


14:25 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Альтернативная Нобелевская премия по литературе мне кажется идеей ненужной и малахольной (но не то чтобы меня сильно будоражили решения каноничного комитета); показательно и то, что поиск списка номинантов - дело не двух секунд. Ccылка. Молчу уже о шортлистовании с помощью голосовалки в интернете (sic!).
Ну, я от высказывания своего ценного мнения воздержалась. По этому поводу замечу только, что начала в июне большое паломничество в единственный нечитанный мною роман Мураками - как всегда, это специфическое усилие по дешифровке безподтекстного полотна; балансирование между автоматическим скольжением по лаконичному, простому, неторопливому тексту и ударами силовых линий, натянутых в бесконечность.
Надеюсь, выберут какую-нибудь Тарт, - после чего распустятся и больше собираться, за неприличием, не станут.


А теперь про обложку, раз уж пошла такая пьянка. Британский Vintage Books сшил в покетбуке 1320 страниц! И... Ничего не произошло. Я не собирала по берегу пятьсот вылетевших листов. Мне не надо было заклеивать скотчем дыры через каждую главу. Книгу можно будет прочитать ещё десять раз - и ничего не произойдет. Это, конечно, не основная причина, почему я читаю Тысяча невестьсотый на английском, но дай вам боженька здоровья за такое качество и дизайн. Нет, конечно, если бы меня спросили - я бы пошловатую бабочку (которая два раза за трилогию появляется) заменила бы на горку с детской площадки. А так, всё идеально: луна, заворачивающаяся как лист, и её зелёный доппельгангер; даже без знания японских цифр интуитивно понятная красная нумерация; комбинация глянца, рельефа и матового покрытия. Никогда бы её читать не заканчивала.

22:50 

Десять казней египетских

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
В списке моих многочисленных фобий никогда не числились змеи – во-первых, красивое животное, а во-вторых, сохраняет покой, как мне тут поют. Я не только легко могу думать о змеях и рассматривать фотографии, но и с большим удовольствием провожу время в террариумах. Даже испытываю симпатию к ушастым змеям, господня вы нелепость. У мамы на это всегда был один аргумент – история о том, как она встретила на плато змею, передвигающуюся по спиралевидной траектории, такими, как бы толчками – этот способ ещё скручиванием называется. Но серьезно, мы не в Сахаре, наверняка какой-то уж просто любился с ужихой в высокой траве. Люблю ужей и не люблю истории о животных, которые нельзя подтвердить первыми строками поисковика.

Так вот, в списке моих фобий никогда не числились змеи. Так это ж, батенька, потому что я их не встречала!

Спускалась ранним солнечным утром к морю – глубокое небо, яркий свет, контрастные тени. Около родника, в зарослях шиповника, ещё холодная влажная земля, а вот на спуске уже белая горячая глина. Но мне эта лирика по барабану, я лет пятнадцать спускаюсь так к морю, меня в этом вопросе, в общем, трудно чем-то удивить.

Хотя нет, беру свои слова назад – в метре передо мной вдруг стремительно сдвинулся ландшафт. Сейчас попробую объяснить: никто не извивался, не отталкивался, не изгибался – никакой хвалёной змеиной пластики. Просто огромная черная змея лежала поперёк дороги – и в один миг исчезла в траве, как будто за неё потянули. Кузнечики, птицы, рыбы, тюлени – у всех видно движение, некоторая, пускай даже совсем малозаметная, механика тела. А здесь – чистый дьявольский ужас. И дело даже не в том, что передо мной проползла метровая черная змея – и когда я говорю чёрная, я не сгущаю краски – это был блестящий антрацит пяти сантиметров в диаметре. Дело в том, что эта упругая темнота, антиматерия, двигалась вопреки естественным законам, по скрытой внутри неё причине. Огромная мощь – секунда и её нет. Белая теплая тропинка, солнце светит.

Я прошла ещё метров двадцать до моря, положила рюкзак, расстелила полотенце и села снимать обувь. Минуты через три вижу, что дело не идёт – не могу кеды расшнуровать. Вот, вроде, делаю руками что надо, а ничего не выходит. Полежала немножко, потом стометровку проплыла; поднимаясь наверх сделала музыку погромче и старалась смотреть на колени – левое-правое, левое-правое. Сядь ко мне ближе, и ты узнаешь кто я такой. Хаха.

Дома, с поубавившимся удовольствием, порассматривала картинки местных земноводных – в упор не могу найти похожей змеи. Фото разных полозов вообще мимо. Чёрный уж? Но не толщиной же с мою руку. Да и желтых отметин на голове на заметила. Отлично подходит подмосковная болотная гадюка, но, несмотря на всю метафорическую уместность, – здесь ей взяться неоткуда. Ладно, думаю я, не хочу быть леди в фургоне, которая доказывает, что видела питонов на улицах Лондона.

Где-то через неделю случился день предштормовой, на берегу людей раз-два и обчелся. Собирались тучи, я решила сматывать удочки пока светит солнце. Выше компания из нескольких человек торопилась пройти по глиняной тропинке до начала дождя.
И тут парень, неприлично похожий на Сэмвелла Тарли, начал верещать – с таким, как бы ниспаданием на скулёж. Не могу его упрекнуть. Такой опыт не имеет ничего общего с разглядыванием колец впавшего в спячку тайпана за стеклом террариума. В общем, скулит он и показывает рукой, да куда там – двумя руками – диаметр. На мой взгляд, он немного преувеличил – не была она десять сантиметров в поперечнике.

Бодрым шагом обогнула компанию и невозмутимо начала подниматься наверх. В страхе главное не быть одиноким.

23:58 

день

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Жизнь коротка и печальна, и да, я заметила, чем она вообще заканчивается, — но есть кое-что за поворотом; вдруг что-то стрельнет и собьешься с холостого хода.


18:45 

helplessness blues

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Пару лет назад я полностью реализовалась в жанре документального хоррора (Трагическая история слабоумной ночной борьбы с хтоническим злом в уединенном доме. С предысторией.) и надеялась, что на этом отвешенные на мою долю испытания закончатся. В конце концов, не такая уж тут и богатая фауна, чтобы истязать меня регулярно, – тем более за прошедшие годы я уже выяснила, что проклята по другому параграфу.

Ха.

Всё началось со странного звука (классика), обманчиво не имеющего отношения к делу – словно кто-то жамкает детский игрушечный мячик, и он пронзительно пищит на издохе. Не бог весть какая диковина, но это как в шуточке про « – ненавижу, когда подкладывают грязную посуду в раковину во время мытья // – особенно, если живешь один». Списала игры несуществующих детей на хорошее распространение звука у моря и на то, что есть множество вещей на свете, друг Горацио…

Пока однажды не начался ад – очень конкретный и локализированный. Кто-то бесновался под крышей веранды – в пазухе между шифером и потолком. Замирал, а потом с размаху бился об стены. Метался по периметру, как запертая в клетке лиса. Пытался отодрать изнутри пластиковую вагонку, которой обшит потолок. Там всего-то сантиметров тридцать воздушная прослойка – как в таком узком пространстве можно производить настолько оглушительные шумы? Кого-то догоняли, избивали, освежевывали, волокли волоком; он рычал, шипел и цеплялся когтями; потом сразу переходили к исполнению круговых мазурок. Все эти циклы повторялись неоднократно, вызывая вибрации в доме и панические атаки понятно у кого.

Короче, как "Дрожь земли", только сверху. Скверная метафора, но вы поняли. Звуки оказались настолько кошмарными по своей интенсивности и неупорядоченности, что ни одно живое существо не способно было находится на веранде (кроме них). Чисто физически невозможно престать вздрагивать каждую секунду и смотреть на потолок с этим дебильным выражением лица, словно ещё чуть-чуть напряженных усилий – и тебе откроется правда о происходящем. Но правда заключалась в том, что такие шумы нельзя перетерпеть или проигнорировать, как и выяснить их источник.

Беснование не имело графика. Полдень? Таскаем трупы из угла в угол. Вечер? Насилуем детей и женщин. Утро? Тренировка морпехов.

Самое ужасное, что человеческие голоса (будем честны – вскрики и плаксивый шепот), человеческие шаги (а я не очень женственна и хожу с пятки), и даже легкая перестановка мебели (отодвинула стол поближе к входной двери, чтобы в случае их десантирования заскочить в дом и закрыть дверь на щеколду) не производили на этих бесов никакого впечатления. Отрицать жизненный опыт в данном случае бессмысленно: такой невероятной беспардонностью и самоуверенностью обладают только крысы. Ни одно дикое животное просто не дожило бы до наших дней со столь низким порогом реакции на человека. Моё присутствие не просто не замечалось – меня намеренно и презрительно игнорировали.

Я видала передачи, как проникшие в перекрытия барсуки выгоняли американские семьи на улицы. Но ещё помню, как Уилл Грэм пробивал стены дома, чтобы избавиться от пригрезившегося ему животного (вариант затяжной галлюцинации я отмела сразу – во-первых, были свидетели, а во-вторых, я из тех людей, кто за дурной нрав награждён трезвым рассудком) – но Уилл Грэм то каждый день общался с людоедом, вряд ли после этого сильно испугаешься опоссума за стенкой, с ломом-то в руке. Колебание между этими двумя опциями – бежать прочь или достать болгарку и вскрыть потолок – заняло у меня сутки-другие (ладно – почти неделю, вечно я надеюсь, что само рассосётся).
Просто тут такое дело: на генетическом уровне сразу стало ясно, что если это крыса – то размером с золотистого ретривера, потому что я видела, как прогибается под их весом пластиковая вагонка. Оставался слабый шанс, что я умру от плохого сна раньше, чем мне придётся вступить в борьбу и быть заживо съеденной животными из страшилок про метро.

Но капелька камень точит: заботливо разложенный крысиный яд не исчезал (отстой), звуки – тоже (ад), и я, ох ты господи, я тоже никуда не девалась (увы). Этих тварей надо было прогонять, а у меня из всех опробованных стратегий – только драматично строчить в вордовский документ, да звать на подмогу Махараджу. Но жизнь штука нелюбезная – и то и то другое со временем сильно обесценилось.
К делу: тёмным июльским вечерком я взяла черенок от швабры и начала водить им по потолку, как мальчишки в фильмах Трюффо водят палкой по забору – с плохо сдерживаемым вызовом и явным злым удовольствием. Звучит как-то никчемно – где мой яростный козырь, где хитрый план? – но честно, звук был препаршивый, почти не уступающий по омерзительности их звукам. Только я слышала ответочку сверху – бежала и неистово колотила в этом месте. Может даже громко сквернословила, трудно сейчас сказать. Не отрицаю, у меня было слабое представление, чего именно я добиваюсь: куда именно они бросятся на выход? Но ведь откуда-то они пришли. Да куда угодно – на лестницу, на миндаль у крыши, на заднюю стену дома, на соседский забор – лишь бы не мне на голову (а вагонка, честно говоря, в последние дни стала казаться мне ужасно хлипким и крайне неподходящим вариантом для перекрытия. Кто вообще оставляет в перекрытиях пространство? Почему, ну почему нельзя было залить всё бетоном? Как быстро их игрища пробьют мне потолок?) Увы, я уже знакома с тем, как крысы бегают по вертикальным стенам и прыгают на двухметровую высоту. Если быть настойчивой и бесстрашной, они сами сообразят куда эвакуироваться.

Я дошла уже до какого-то совершенно неприличного неистовства, когда, наконец, начался исход. На пологую ветку миндаля вылезла большая ласка – серая шерстка, белый животик, удручающе маленькая голова, – слепо пощурилась под хищным лучом моего фонаря, запищала как детский надувной мячик и как-то неуклюже начала разворачиваться, чтобы сползти не в сторону участка, а к соседям на забор. Я ждала крысу-мутанта, а получила растерянного хорька.

Ну я и сама немного растерялась, что уж тут. Присела в темноте и минут через пять послышались шорохи. Я включила фонарь и накрыла с поличным ещё одну ласку, застрявшую на полдороги в неуверенности – спрыгивать или возвращаться; а с ней и детёныша, который вообще не отстреливал что делать, когда на тебя светит бесноватый, долго не спавший человек – он просто висел на ветке секунд пять и смотрел на меня, подергивая в воздухе задними лапами.

Ах вы лживые натуралисты со своим «ласка очень ловка и проворна». Она шумит по глупости, не сильна в принятии быстрых решений и, кажется, вообще не очень знакома с базовыми законами выживания. Ещё и детей воспитывать не умеет. Но хотя бы тайна периодических истерик в курятнике соседа раскрыта.

Но вообще история не об этом. Прошло, ох прошло время историй, где антагонистом выступает несчастный воришка куриных яиц. Закончился июль, наступил август, и вот вчера я опять услышала знакомые шумы. Бесстрастно присела на веранде с книжечкой, как на диком западе присаживаются с дробовиком – и ближе к ночи ласки стали шмыгать по миндалю в своё логово. Жизнь их ничему не учит. Или они поняли, что я дел до конца не довожу. Никакой реакции, даже когда я посветила фонарём на угол водостока, пока хорь, или куница, или горностай заталкивал своё длинное тело в потолочную щель. Я всё же склоняюсь к ласке. Можно было бы опять пошуметь старым добрым черенком от швабры, чтобы твари в спешке эвакуировались и дали мне спокойно пожить хотя бы до конца месяца. Поставить ловушку-лассо. Капкан. Подложить отравленную еду. Но это всё литература. В действительности же я выяснила где находится дыра – можно банально её законопатить.

Но я подумала – хер с вами, гнездитесь, если вам тут так нравится. Мне тоже нравится – до сих пор. И если я теперь знаю, что такое аннексия, то хотя бы вы поживите без постоянного страха потерять свой дом.

11:36 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Обычно я не пишу о путешествиях, потому что это локальный и личный опыт. Да и география у меня вполне заурядная, без экзотики вроде Бутана и Эквадора.

Честно старалась об этом не думать (по крайней мере не думать в таком ключе), но то, что я в прошлом году зимовала в Штатах, а потом ещё летом поездила по Западному побережью, оставило во мне тяжелейший след недоумения, зачем вообще жить, если ты живёшь не в Орегоне. Прямо какая-то рана в полтела.


10:42 

Худшая книга столетия

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Расскажу, сколько у меня это заняло.
Три года. С перерывами, конечно, но три года.
Это была дорога во французские Альпы через Венгрию, Словению и Италию. А потом - обратно.
Это была дорога из Далласа в Новый Орлеан. А потом - обратно.
Ещё - из Далласа в Хьюстон, затем по всему Техасу до "ручки сковородки". И обратно.
Ещё - из Вашингтона в Орегон вдоль Западного побережья.
А ещё весь Тенерифе по периметру.
На этом фоне мелкие поездки по области не в счёт.
Я не знаю, сколько это в сумме часов. Часов сто? Тысяча? По моим ощущениям - вечность. (На самом деле не так много - просто на этих маршрутах очень уж хорошие, скоростные дороги.)

В общем, дослушала сегодня "Щегла". Во-первых, больше никогда не будут тратить время на аудиокнигу (хотя Князев - молодец) а, во-вторых, жалею о каждой потраченной на Донну Тарт минуте. О каждой. Почему я вечно тяну лямку до конца?

15:01 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Съездила на Ника Кейва в Берлин.
Этот факт мне до сих пор трудно принять. Потому что вот я ещё в школе — а он молодой, на одно лицо с Пи Джей Харви, поёт Henry Lee, интонируя последний куплет; а вот мы танцуем за завтраком под The Weeping Song, пока Ник с Бликсой гребут по брезентовому морю; вот мальчик Бананан в Ялте нежно говорит "А это Ник Кейв, певец мой любимейший"; а вот на мансарде, за которой бушует ночное морю, я смотрю все фильмы с Кейвом подряд, включая те, где он сидит в австралийской колонии строгого режима; вот в сумерках, на диване, проходят "20 000 дней на Земле" — и в наступающей темноте мы пропадаем, а затем медленно тает и берег Брайтона, — остаётся только глубокий голос, рассказывающий о том, как с помощью песни не дать большому чудовищу подняться из-под воды; потом в кинотеатре показывают черно-белое 3D — оружие массового поражения, особенно когда камера поднимается под купол то ли церкви, то ли водонапорной башни, а Кейв поёт "We saw each other in heart and all the stars have splashed and splattered 'cross the ceiling"....
А вот я среди двадцати двух тысяч людей, стою в трёх метрах от сцены.
Чтобы принять это десятилетие нужно больше, чем два часа и три метра.


Пока скажу так: мало что вызывает во мне такое же пренебрежение к говорящему, как утверждение, что Кейв работает на публику (вообще, странное утверждение по отношению к любому рок-концерту - в некотором смысле это выступление всегда для публики). Но я понимаю негативную коннотацию сказанного - ты хочешь нравиться и заигрываешь с людьми; вот Джим наш Моррисон к ним спиной поворачивался, вот это позиция.
Но если и есть кто-то, кто абсолютно индифферентен к двадцати двум тысячам людей - то это Ник Кейв. Он вообще не работает на далёкую перспективу (поэтому, кстати, и fucking daylight в полдевятого его terrifying) - на стадион, на дальний сектор, на футбольное поле перед сценой. Это исполнитель прямой вампирской связи, честного и страшного eye contact; это в некотором роде испытание и для зрителя - Кейв тяжелый, но щедрый человек. Конечно, не могу ручаться за каждую секунду и каждый концерт, но это певец большой внутренней работы (понятно, что я сейчас не о технике, а о полной самоотдаче материалу, об отсутствии внутренней халтуры, обратного движения мысли и т.д.); чисто физически это требует не меньшей самоотдачи от слушателя, готовности фокусироваться, способности сопереживать.

Потом подошла к бортику, на который Кейв спускается со сцены - полотно шириной сантиметров 60; что тут скажешь - нужно некоторое канатоходное отчаяние, чтобы по нему бегать (или запустить сто людей на сцену, или спустится в фанзону - ладно, хватит).
Потом соберусь и напишу о другой магии - как среди 22 000 людей чувствовать себя комфортно и сохранить все зубы (немцы!), как приехать в лес за Берлином спустя полчаса после открытия входа и не простоять в очереди (немцы!), и как я люблю Уоррена Эллиса, архимага музыки века нынешнего.

@музыка: And here I come up the hill. I'm pushing my wheel of love.

14:48 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Редко читаю Макса Фрая: нахожу, что у него сильно заедает одна интонация. Но со «Сказками старого Вильнюса» вышло по-особенному. Даже не потому, что я читала их в Вильнюсе, - и конечно же, не запомнила ни одной улицы, ни одного названия, - а потому что большинство новелл успевает закончиться на нужной ноте, словно за секунду до своего финала. Это вызывает искреннюю радость – как точное приземление с тулупа, как подарок, приготовленный лично мне. И неудивительно, что самым важным и личным в этой колоде оказались не истории про сны, ветер и улицы-провидицы, а крайне нетопографический по своей природе рассказ о друге Келли ("Карлсон, который") – друге, который умер, но вернулся. Или нет. В жизни так не бывает, но ты всё равно благодарен, а благодарность искупает любую боль.

В Вильнюсе не было особого топоса места, странного соединения угла и света, архитектуры и мысли - но мне подумалось, что так и надо. Невыговоренные пространства накапливаются и тоже беспокоят (я начала писать роман едва ли не потому, что целый месяц жила на Марсе), а двигаться всё равно надо – так пускай города будут полосой воды, сквозь которую проходишь гибкой тенью.



И каким-то рефреном к "Карлосн, который" для меня прошла "Малая Глуша" Галиной - с большим вкусом в деталях написанное, но, в общем, ненужное произведение. Всю вторую часть Орфей спускается в ад-не-ад (учитывая позднесоветский сеттинг - именно, что он) за своей любовью, чтобы понять, что ничего и никого не вернуть. Вот, именно так: надо спуститься в ад, чтобы найти в себе силы развернуться и уйти назад. Это грустно, некрасиво и не очень оригинально, но эту правду я должна принять.
(Если не о личном, а о литературе, то мне видится этот роман шире: не психологический этюд о героях, пытающихся вернуть мёртвых близких, а скорее история о том, что эпоху/время не обратить, и в нём не закрепиться. И всё, удерживаемое силой нездоровой, искаженной любви - к несуществующей стране, или, скажем, к ушедшему деству - только мучает).

13:22 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Расскажу о своей тайной (теперь уже нет) боли, может полегчает. На этот раз - про Захара (прочитала "Шер аминь" намедни - удар под дых). Моей проблемой было и остаётся то, что я считаю его гениальным писателем. Хуже и больше того - очень важным для меня лично писателем. А все, кого я люблю и уважаю - считают его военным преступником. Считают часто, обильно и многообразно - и видеть это нет уже никаких сил. Захар, конечно, совершенно обезумел - я не могу и не способна читать ни одну его актуальную сводку или политический комментарий. Двух мнений тут особо быть не может: человек перешёл грань человечности. И в то же время - нет, потому что возможно, сука, самое лучшее, что во мне есть - оно от этих трёх строчек "Греха", от этих трёх миллионов строчек "Обители".
И тут мне надо быть честной перед собой (это меня Книжный Арсенал так что ли сподвигнул?). Уйдёт Жадан, отличный писатель; уйдет Рафеенко (не только великолепный писатель, но и лучший учитель в моей жизни); уйдут численні дописувачі фейсбуку; даже прекрасный Дмитрий Быков уйдет (но не полностью).
А Прилепин останется. Вот это боль! Но и радость.

00:57 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
С «Даром» не могло произойти по-другому – он случился именно в тот момент, когда был нужнее всего. Ты упал, а тебя подхватил гений, злой гений, целую главу избивающий Чернышевского, а потом самого себя за этого Чернышевского, – и как только ты думаешь, что это просто слово ловкое и ладное, – Набоков совершает невероятное; нет, он делает невероятное каждое секунду, просто в конечном итоге он передаёт тебе, только тебе, одно сообщение (а кому-то, может, и все десять – я просто беспокойный и несобранный читатель), и это сообщение не облекается в слова (парадоксально!). Скажу так: «Дар» говорит мне о том, что есть, действительно есть та вещь, благодаря которой можно пережить всё – и она вынесена в заглавие романа.

00:55 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Из всех моих мантр сегодняшних (а лидирует пока "Oh, tidings of comfort and joy, comfort and joy"), есть одна особенная, — та самая весть о радости и утешении:

Есть иволги в лесах, и гласных долгота
В тонических стихах единственная мера,
Но только раз в году бывает разлита
В природе длительность, как в метрике Гомера.

Как бы цезурою зияет этот день:
Уже с утра покой и трудные длинноты,
Волы на пастбище, и золотая лень
Из тростника извлечь богатство целой ноты.

.

09:41 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Внезапно худрук срезала низким баллом. Странно даже не то, что я не догадывалась о таком развитии событий, и оно стало для меня неожиданностью — загляни на пару месяцев назад, так я о многом и подумать даже не могла, — а то, что мне стыдно за неё. Как с вот тем хитрым финским словом, когда позорится кто-то другой, а неловко тебе.
Как-нибудь я ещё напишу о том, какой всепоглощающей одержимостью для меня были максимально высокие баллы на юрфаке. Здесь лет пять лежит черновик с самыми тёмными эпизодами — однажды я попробовала влезть в этот омут, но вовремя остановилась — потянешь за ниточку... (вообще подумываю перевести все свои сто тысяч черновиков в подзамочные записи для пч — раз в таком формате мне оказалось комфортнее писать предыдущие посты; или оставлю дневник открытым для списков, надо же хоть как-то о себе заботиться. Что таиться — я уже слишком ленива, чтобы пересохранять их с былой регулярностью).
Здесь же полная апатия в отношении учебы и оценок превратилась в такой длительный абсцесс, что даже эпизод с худруком не встряхнул былую хватку зубрилы. Стало ясно, что мне намекают уходить добровольно — но почему таким нелепым, нравоучительным и пошлым образом? В нашей группе всего десять человек — к чему эта фальшь, легко считываемая в маленьком, личном, пространстве; как дома в парике ходить. Словно речевой аппарат сломался, а потому начинаются игры бровями, умолчаниями и тайными посланиями через ведомость, — только чтобы не в лицо; боже-боже, люди взрослеют и стареют, и всё равно проживают свои обиды, уязвленность, раздражение в смехотворных мелких формах. Ну и пусть бы, ну и пусть — но я тоже подустала, и хотя бы одной этой усталостью заслужила простой откровенности.

Тростниковые пруды

главная