Горы покоятся под великолепием звезд,
Но и в них самих покоится время.
Ах, в моем диком и темном сердце
Спит бесприютное бессмертие
(с) Р. Рильке
URL
13:06 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Прочитала "Мою гениальную подругу" и осталась в недоумении по поводу вселенских восторогов: на мой взгляд рядовой, не особо увлекательный или психологически глубокий текст (#ferrantefever? сто самых влиятельных людей мира по версии Times? не за этот роман, очевидно). И опустим даже тот факт, что я в данном случае не ЦА.
(В этот момент задумалась: а хоть в какую-то целевую аудиторию я попадаю? Ферранте не нравится, последний Краули мимо, на "Радуге земного тяготения" закуняла, Поляринов и Букша - слишком просто, у Шмармакова не вычислила хрестоматийный античный текст в основе романа, и блин, Хайдеггер, если видишь меня - то на меня надежды никакой, я все ещё не могу продраться через первую главу "Бытия и сущего". Слишком капризна, но не слишком умна - вот моя читательская категория).
Но даже для тех, кто хочет про отношения: это же такой хромой галоп из мне нравится моя подруга Лилу, а за ней упадает Паскуале, Энцо и ещё полрайона, а я с Антонио, но сохну по Нино, как к нему подойти, повстречаюсь с Джино, чтобы назло Лилу, а она беспокоится за Рино и выходит за Стефано, чтобы не быть с Марчелло, она - свет в моём окне, без неё я ничто, и хоть я учусь, а Лилу нет, но она знает всё лучше - включая древнегреческий - ненавижу её, благодаря ей я стала личностью, а квартал у нас бедный, грязный и хочется красивой жизни. Нет, ну то есть там ещё с десяток персонажей, но текст от этого не гуще, а только дробнее.
Ну не знаю даже, это один том из четырёх, может рано судить. Но это как должен понравиться первый, чтобы идти дальше. И если дело только в сеттинге, то - время старческих причитаний - одна "Дорога" Феллини... ай, ладно.

20:43 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Про "Большую книгу" (мне нравятся дайри тем, что все мои рефлексии относительно современного литературного процесса никаким образом не соприкасаются здесь с широкой средой; я как средневековый монах-попаданец на орбитальном казино: у всех зимняя фандомная битвая, а я тут журнал "Знамя" читаю).

"Радуга и вереск" мне почему-то не зашла, на польской части бросила - зря, возможно, бросила. Хороший нерв современности, хороший слог, но у Ермакова (да не прозвучит это высокомерно) проза моего уровня. Это не значит, что я так могу, я просто вижу как она сделана, понимаю - и одобряю! его отсылки, подводки, ритм - но нет вот этого "что-то мгновенное мелькнуло, какая-то догадка — сразу обо всем, но ухватить ее не сумел, скользнула ящеркой в трещину". Жизнь слишком коротка, чтобы читать тексты, которые по плечу.

А вот "Прыжок в длину" написан так, что я не то что в прыжке, меня катапультируй - я два слова рядом так не сложу, а у Славниковой в каждом предложении по алмазу. В плане пластичности язка она - гений. В остальном Славникова, конечно, хороший писатель, но ошибкой было читать её после Шишкина. Он щедрый, нет, - неистощимый на детали. У кого-то за всю жизнь не наберётся столько, сколько у него на страницу. В "Письмовнике" это может немного парализовать читательский глаз, - как списки кораблей, - но, в общем, выполняет свою функцию: смерть заколдовывается вечной жизнью мгновения. Если есть такой силы чувство в каждом движении мира - то смерти нет, войны нет, потерять ничего нельзя. Невольно думаю - счастливы ли такие соразмерные вечности гении? Шишкин же объективно отдаёт многократно больше, чем вообще есть вокруг. Или это неправильно поставленный вопрос?
А, вот ещё: и в случае Славниковой, и в случае Шишкина, сюжет - это такой рудиментарный орган текста. Ну, Шишкин и не притворяется даже. И если он берёт просто, не знаю... - человечностью, глубиной сердца, то Славникова - желчным цепким взглядом. Дальше сравнивать смысла не имеет.
Боюсь теперь читать у него романы ранее "Письмовника", потому что это такая высота, что пускай он на ней для меня и останется.

Винокуров как-то совсем мимо, я словно скоротала вечер за поморскими рассказами Бориса Шергна или что-то в таком добром, дидактичном духе начала прошлого века - с фольклором и задушевной интонацией. Допускаю, что я не поняла чего-то важного в "Людях Чёрного дракона".

Мне бы хотелось, чтобы "Большая книга" действительно ушла большому роману. Я не читала Степанову и надеюсь, что это важная для неё награда, но по большому счёту мне всё равно кто её получил. Потому что важное для себя я как-то успела до того, как лонг-листы мне услужливо отделили зёрна от плевел (и ведь всё равно что-то прекрасное и нужное прошло мимо меня, это я зуб даю).
Я читала "Июнь" год назад и не могла оторваться: подробный и очень убедительный в своём сеттинге, увлекательный в своём нарочито простом и гладком слоге роман вдруг говорит кошмарную, страшную вещь. Он действительно дал новую оптику на давно общее место. И может Быков не так прихотлив и языкат как Славникова (хотя, думаю, мог бы легко), может быть немного несбалансирован в частях, может быть эту мысль можно передать экономнее, не таким объемом... Неважно. Потому что "Июнь" - это сильный текст. Не приём, не игра, не жанровое упражнение; это роман, как я себе его представляю.

19:31 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Всю жизнь смеялась над Махараджей из-за того, что он спит в берушах. Мне казалось, что беруши – это только если ты в ночном колпаке и в итальянской комедии 70-ых. При том, что я спала над шестиполосной магистралью между двумя мостами, а он – за городом, где, бывает, соловьи так под утро распоются, ну просто житья никакого нет. Обычно для того, чтобы уснуть, мне надо... а нет, ничего не надо, я и не собиралась даже – а уже заснула. Беруши – для людей, у которых есть свободное время.

Где-то в 4 утра я сломалась и полезла, цепляясь за сумки, обувь, одежду, табуретку и раковину – потому что моя комната в Гонконге площадью три квадратных метра, – в чемодан, где в косметичке от авиалиний, утащенной ради разных кремов и бальзамов, среди барахла типа тапочек, носков с резиновыми сосочками, шелковой маски для глаз — вот ещё один дружок для ночного колпака – были и беруши: две аккуратненькие поролоновые затычки, нежные, как пальчики младенца, фантастически неудобные и, судя по всему, одноразовые. Я блаженно их вкрутила в уши, как штопор вкручивают в пробку, как героин качают по вене, как Висконти работает на длинных кадрах — и откинулась на подушку, не слыша ночного рынка, отгрузки товаров в мастерскую, закупку фруктовых оптовиков, рёва мотоциклов, сигнализаций, автомагистрали за углом, пельменной на первом этаже, телевизора за стеной.

Но сон не шёл. Я вспомнила как долго выбирала жильё: 90% бюджетного жилья в Гонконге — это внутренние помещения без окон. А снимать комнату без окна мне казалось таким же бредом, как и сон в берушах. Я потратила немало времени, чтобы найти в Коулуне милую маленькую комнатку с окном. И берушами. Надбавочка за гордыню.


20:19 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Сегодняшние попытки собрать на репетиции из всех когда-либо станцованных четвероручников наипоследнюю, запамятованную версию, напомнили мне пассаж из "Каллиопа, дерево, Кориск", да ужаснёт же он всех причастных, а непричастных позабавит.

(Сам же Шмараков — настоящий праздник на моей улице, долгих ему лет, многих романов. Желать многих читателей в данном случае бессмысленно, — но пускай та сотня людей, что может оценить его по достоинству (к коим я себе не отношу в силу бесполезности образований: одно было ненавистным, другое бестолковым, и оба о материях неизмеримо ниже авторских) и, главное, при должных знаниях обладает соответствующим темпераментом, полюбит его со всей нежностью.)

"Родители часто отводили его в гости к дяде, г-ну ***, чью рассеянность было условлено считать кротостью, как делают сочинители похвальных слов, ссужая описываемые ими качества именами ближайших к ним добродетелей. Этот человек посвятил ресурсы своего кошелька и остроумия собиранию пазлов — забава, в древности носившая уместное название «битвы с костями». От обычных приверженцев этой секты его отличало недоверие к сопроводительным картинкам. На ранних стадиях своего увлечения он пришел к выводу, что подлинно развивающие цели можно преследовать лишь ценой отказа от этого унизительного итинерария по поверхности вещей, и раздирал картинку в клочья, отвратив от нее лицо. Спалив таким образом свои корабли, он углублялся в область чужого гения на несколько недель пути, не упуская случая продемонстрировать, что пойдет на любые жестокости, какие подскажет ему эстетическое наитие. Вершиной его собирательства стала история с «Искушением св. Антония». Он возился вокруг него три с половиной месяца, забыл обо всех обязательствах перед обществом, ничуть от того не пострадавшим, трижды приступал к делу заново, смешивая свой сардонический пасьянс, сотрясал стены своей кельи то горькими жалобами, то взрывами ликования и наконец сумел выгадать из груды картонных кружев вполне удовлетворительную «Афинскую Академию». Главный герой большей частью был перелицован на плащ Аристотелю, неприятного вида птица на коньках после небольшого насилия доставила отличный повод для Эвкпида (дядю лишь немного удивило, что его циркуль не такой прямой, как прежде), а пожар, устроенный нидерландским мастером на задах мероприятия, достался всем членам академии поровну, заложив основу неподдельного интереса к познанию, который читается у них в глазах. Из того, что не было востребовано академией, он тут же, не переводя дух, принялся складывать «Завтрак на траве» и почти собрал левую пятку и лаковую черешню на юго-юго-запад от нее, когда картонки вдруг кончились."


17:44 

Жюстин-Жюстина

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
С лета мечтаю подступиться к Дарреллу. Не к тому, который из детства, а к тому самому, к тому самому. Подступиться невероятно трудно, потому что с одной стороны:

"Сегодня на море опять треволнение, порывы ветра пронимают до костей. И посреди зимы вы свидетельствуете причуды Весны. Небо до полудня цвета обнаженного жемчуга, сверчки снова музицируют в потаенных местах, а ветер распахивает огромные платаны, все перетряхая в них сверху донизу",

а с другой:

"И вновь сегодня высокая волна на море, пронизанном вспышками ветра. В середине зимы замечаешь первые вздохи весны. Горячая обнаженная жемчужина неба до полудня, сверчки на подветренных склонах, и снова ветер раз за разом обшаривает огромные платаны, тасует их листья…"

Понятно, что это два разных автора — и ни один не уступает другому качественно, вопрос в читательском строе. Напрашивается необходимость остановиться на оригинале — но я-то понимаю, что Даррелла как такового нет, и хоть на каком языке роман не открывай, его текст — это не больше, чем зеркало нашего языкового опыта. Выбрать тот перевод, что нравится мне сильнее или тот, что мне нужнее?



(к слову об оформлении: заочно влюблена в эту тетралогию)

12:58 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
По верхам:

Сама от себя не ожидала – финальная сцена Патрика Мелроуза произвела сильное впечатление. Просто, даже слишком просто: держись не за боль, а за мужество, с которым ты её пережил – но работает.

***

Уоттс – типичный 12-летний вундеркинд, которого уверили в том, что он может написать роман. То есть он, конечно, очень умный – очень-очень; настоящий ученый широкого профиля. И на волне всей этой биологии, антропологии, нейрологии, физики и химии, Уоттс решает пересказать самое свеженькое из области когнитивистики – но только у него нет ни одного подходящего инструмента, хуже того – совсем нет литературного таланта. Любого, кто отважится читать "Ложную слепоту" ждёт погружение в царство безудержной графомании: страх говорить о вещах прямо, – такой, что даже конкретные твисты сюжета надо угадывать между строчек (как ему только удаётся настолько избегать подлежащих и вообще любых субъектно-объектных указаний?); регулярные упражнения в остроумии; многозначительности! – как многозначительные намеки, так и умолчания; апеллирование к common knowledge будущего, сбивка на науч-попопвские эссе; инфантильное авторское превосходство; провисающий и, в общем, скучный сюжет без финала.
Если даже такая большая фигура научной фантастики оказалась настолько несостоятельным автором, то что вообще читать?

***

«Цвет корицы, аромат сливы» Коростелевой – очень плохо; если брать на пару с Уоттсом, то я словно обошла царство графомании с севера на юг: приметы общие, частности воплощения разные. Вся палитра кошмарной прозы за одно лето.

***

«Женщина, которая легла в кровать на год» – мимо. Если бы я не знала, что писалось вслепую – была бы расстроена, а так просто думаю, что вслепую ничего не написать.

19:10 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Я тут недавно перевалила за двадцатку стран и сотню городов, что, в общем, не является каким-то выдающимся достижением, но позволяет мне не смотреть в сторону Европы вообще. И хотя Штаты я освоила по верхам, низам, побережьям и Аляске – туда я готова летать бесконечно, это нектар и божий дар, пища для ума и глаза, опыты духовных просветлений и строгой аскезы.
Путешествовать надо не в страну, а в пространство – в событие для ума, в состояние для глаза (вот почему я, например, так накололась с Венецией – год после поездки вызревала и только сейчас начала прорабатывать своё чувство к ней с помощью сложнейшего метафизического инструментария, – благо он есть, восхвалим же сероглазых метафизиков).

Что в этом самое сложное? Есть пространства, для меня невероятно желанные, но по ряду этических причин недопустимые. И если я планирую проехаться через неделю по свеженькому мосту Гонконг-Макао (55 км!), то понятно, что некоторые мосты для меня закрыты навсегда, – хотя, казалось бы, рукой подать.
К слову – месяц назад ездила по тому самому Мосту, ну там где смурные скандинавы, труп проститутки и мелкая зыбь на воде, – никакого чувства не вызвал.
Так, отвлекаясь от мостов (нет, не могу: однажды я перешла в январскую метель Бруклинский мост и это было в сто раз легче, чем перейти мост через Днепр в Днепре, будьте вы прокляты со своими переименованиями): последние десять лет я вдумчиво читаю всю аналитику и нонфикшен про КНДР, я абсолютный диванный северокорейский эксперт, если так можно выразиться. Не думаю, что хоть один человек, закрывший книгу Барбары Демик, может оставаться хладнокровным, но Пхеньян – какая-то голубая мечта, которую я себе не могу позволить.

Недавно ходила на лекцию по архитектуре Пхеньяна из первых рук, и прошил меня пулемётной очередью этот вдумчивый и тонкий анализ пространственной логики города по состоянию на сегодня. Я была настроена на одно (артефакты советского монументализма), а получила порцию рая, который мы потеряли. Невероятно изысканное и фантастическое пространство. Не знаю, что теперь со всем этим делать. Кому-то кровь из носу нужна удобная транспортная развязка, увеличение жилплощади, комфортные рабочие условия, чтобы отопление включили, в конце концов, – и мне, конечно, всё это очень необходимо тоже, но вот чтобы кровь из носу – только в Пхеньян.


18:32 

Лозница и плохие дороги

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Меня редко когда настолько выводит из себя плохое кино. Последний Лозница не просто предельно плох кинематографически — он ещё на рекость зловреден и подл. Он играет на пониженном регистре — и то, что зритель может принять за впечатление от фильма — на самом деле рефлекторная реакция на продолжительное лобовое насилие.
Счастливо каннское жюри, не услышавшее в оригинале насколько убого и фальшиво разыграно полфильма. Играют не просто непрофессиональные актёры, играют катастрофически глухие к речи люди, играют с апломбом и пластикой умельцев народного театра. Награда за режиссуру — не более чем следствие того, что Лозница смог на длинных статичных кадрах организовать многовекторное движение. И ещё потому что обычнейшие повседневные локации и фактуры были приняты за результат кропотливой работы. А творческой работы в этом фильме нет никакой. Это низкосортные реконструкции документальных сцен — сделанные без вкуса, без ума и, что самое главное, без чувства меры. Вместо героев — лубочный паноптикум уродов. Вместо развития — констатация фактов по списку. И от того, что все зарисовки совершенно достоверные (хотя, на самом деле, жизнь куда прихотливее плоской авторской фантазии) — фильм не становится носителем какой-то истины, не развивает тему, не раскрывает личные драмы и, намного страшнее — не задаёт ни одного вопроса. Этот идиотически обобщающий продукт, не отличающийся от тв-репортажей, не оставляющий пространства для зрителя, по большому счёту — и не кино вообще.

Интересно другое: почему меня настолько вынесло? Я не из тех, кто очерчивает для художественных произведений круг тем или способы их раскрытия. Видимо мне генетически претят попытки хайпануть, замаскированные под искусство.

***

В некотором гриппозном кураже сходила поздним вечером на премьеру "Плохих дорог". С Сарой Кейн у меня всё не гладко — и читательский, и даже скромный адаптационный опыт меня не приблизили к её прочувствованию. Поэтому едва ли что-то может меня скислить больше, чем референс "наша Сара Кейн" — не очень уместный, как оказалось. Документальный театр интересует мало; о войне я говорить не готова. Но не слушать про неё права не имею. Опустив реализацию (которая очевидно отличается от британской, но приятно неакадемична), думаю, что этот спектакль — хороший способ начать проговаривать вещи без мелодраматизма, но не унижая себя площадным дискурсом.

16:17 

Роза при имени прежнем

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
За последние лет пятнадцать я читала каждую, каждую, книгу Умберто Эко. Но до половины. К самому Эко, по-большому счёту, это не имеет отношения — просто следствие некоторого внутреннего изъяна. Обычно где-то к середине я чувствовала, что не в коня корм и откладывала, не испытывая ни малейшей претензии к автору и, что удивительно, к себе. Ум страждующий зананиями не пресытится. Будет новый день, будет и новый роман — к слову, всегда разный. По вполне понятной причине книги закончились (хотя, подождите — автора уже нет, а книги всё выходят), а мои взаимоотношения с Эко так и остались вечным первым свиданием.
А тут славным месяцем сентябрем открыла "Имя розы" и прочла за пару дней. Прекрасная, смешная и удивительно легкая книга.
Неясно, что со мной было раньше не так? Хотя, подождите, ясно. Я всё думала: как она будет выглядеть, старость? А вот, видать, и она наступила: четыре утра, я, мучимая зубной болью, сижу в горчей ванной и смеюсь над слепым бенедиктинцем, цитирующем Бахтина.


17:35 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Второй сезон "Легиона" — идеальный пример того, как одержимость формой может сделать произведение невыносимо скучным. И это у меня ещё глаз натренированный на разные приёмы, то есть присутствует некоторая степень пассионарности в вопросах формы, интерес к постановке. (Другими словами — я избалованная сверхпотреблением ЦА, которую надо визуально удивлять очень часто и быстро).
Получилась красота, бесспорно; но детализированная до ужасающей степени. И — скука смертная.
(И, боже, что у них там за бюджет? Космические программы скромнее финансируются.)



Аналогично с "Линкольном в бардо". Идея звучит нормально, — пока не понимаешь, что он так действительно собирается писать до конца, в смысле — вся книга выглядит как мои черновики, где я ленюсь выправлять грамматику, правильно указывать сноски, отмежевывать цитаты от быстрых набросков и на скору руку пренебрегаю полом. Как приём — терпимо, как произведение — слабо.

Совсем не нуждающийся в комментировании случай — свежая шестисерийка "Пикника у висячей скалы". Стыдно.

И вот, противоположный пример: второй сезон "Рассказа служанки" — умеренная колористика, ограниченное количество локаций, сплошные длинноты. Пауза — хороший триггер для зрительской рефлексии, мне симпатична такая манера (даже несмотря на то, что все паузы отыгрывают лица, взятые крупными планами — а то на общем плане зритель, значит, не поймёт, чего это мы тут ждём, когда уже следующая сцена). По идее такой темпоритм хорошо за собой ведёт. Некоторая взвешенность, неинфантильность изложения вроде бы должна вызывать доверие, снимать вопросы к логике происходящего и развитию линии героя; мол, "сам подумай, что это для неё значило" или "чувствуешь, как всё изменилось?". А нет — к середине сезона чертовски устаёшь от того, что любой вопрос трусливо решается через напряженно-страдальческое лицо, полминуты плавающее на экране в пошловатом разблуре. К финалу из этого сонного оцепенения вырвались, но вкус от просмотра уже подпорчен тем, что любое событие (будь то размышление, решение, осознание, новая информация) сразу включало на экране практически слоумо; и плевать, что там в кадре - повешенные негры или банка с бобами.

14:11 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Прочитала "Калечину-Малечину". Прекрасная и ужасная проза; такой, беспощадный детский Сальников (к слову, я ещё прошлого не разлюбила, а уже вышел новый).
Многие обнаружат в этом вечернем мраке своё детство, вопиющую несправедливость мироустройства, какую-то заведомую подлость детского жизненного уклада. Для меня "Калечина-Малечина" стала наоборот, актуальной фиксацией жизненных состояний: вся эта ватность, непослушность сознания, несобирание значений и смыслов; мелкий обыденный ужас, который происходит походя - это не детство, увы-увы, это мои ежедневные периоды полураспада.

Но вижу в Калечине большую проблему с финалом - его просто нет. Если бы затем не было и эпилога, то мысль закономерно отправилась бы искать большую метафору книги; а так - пустое, распетляли на ходу, с некоторым даже пренебрежением, замаскированным под традицию жанра.

О чём эта история? Демонстрация жизни, в которой ты имеешь только хорошие интенции, но выполняет их самым страшным образом твой маленький взрослый? История о том, как непригодившийся никому ребенок (моя внутренняя Кикимора, выражаясь жанровым языком) смог вытащить себя из пропасти? Возможно - но Кикимору сжигают в конце безотносительно Катиной воли. Она не уходит под воздействием маминой любви (очень сомнительный финальный ход), не исчезает, потому что девочка повзрослела или совершила важный поступок (не считать же игру в ледяную крепость переломным моментом становления).
Вихрь витной, в общем.


20:36 

Свеженькое

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Сначала хотела ограничиться перечислением - сам по себе список выглядит самодостаточно. Но банальное перечисление не скажет главного: нет другой истины, кроме истины хорошего воплощения.

Итак, что же мне посчастливилось наблюдать вживую в последнее время:

- Боевика, десять минут насилующего девушку (очень неплохо)
- Летающий пепелац (очень плохо)
- Молнию, бьющую наповал Навуходоносора (хорошо!)
- Навуходоносора, исполняющего партию после поражения молнией (плохо)
- Серебристую танцевальную трость, выполняющую роль автомата Калашникова (терпимо)
- Стариков, засунутых вдвоем в один плащ (нормально)
- Пять штук обнаженных женских грудей (всегда плохо, но особенно – непарные появления)
- Голову, прокручиваемую на фарш (ужасно)
- Маргариту, летающую на хула-хупе (лучше бы я этого никогда не видела)
- Хоровое акапельное исполнение хита Ирины Аллегровой (затрудняюсь откомментировать)
- Шестьдесят иудеев, ждущих на коленях казни (чудесно!)
- Трамвай, раскладывающийся в квартиру (нормально)
- Шесть выстрелов из стартового пистолета в разных частях зала (очень хорошо - но в другое время и в другой стране)
- Женщин, бродящих по щиколотку в настоящем песке (неплохо)
- Двухсотлитровую бочку из-под бензина, упавшую со сцены в партер (незабываемо)
- Крушение космолёта в далёком будущем (абсолютно провально)
- Несколько десятков отрубленных рук, высыпавшихся из чемодана (ожидаемо)
- Имитацию сенсорного кодинга с помощью проектора и цветных кругов (глупо)
- Голую пару, сидящую на крыше машины в полной ванной (скучно и мокро)
- Воланда, три раза меняющего гендер за один спектакль (хуже не бывает)
- Кладбище в виде кабаре (нудно)
- Принца в образе байкера на мотоцикле без колёс (ещё нуднее)
- Лесбиянку, обнаружившую на свидании-развиртуализации что её партнёрша - искусственный интеллект с зеркальным синдромом (крайне плохо, но лесбиянку играла я, поэтому винить тут некого)

В общем, - я хожу в театр несколько раз в неделю и, цитируя Стоппарда, это меня как-то характеризует.

10:11 

Август на прощание

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Раз уж всё, на что я могу сподобиться — это ущербное "В мире животных", то вот ещё: только заснула в гамаке со сценарием "Молоха", прилетел на миндаль дятел и начал яростно долбить ствол над моей головой. Один вид дятлов — всего один! — здесь водится, — и не мог найти другого места? Стукнула Арабовым по стволу. Дятел отлетел на соседнюю ветку и ничтоже сумняшеся на меня насрал. Ну, я не Арабов, меня вообще мало кто любит.

***

Среди рыб моей глубины (а я глубже трех метров не могу продуться) встретила очень понтовый экземпляр. Была уверена, что это беженец из балластных вод трансатлантического лайнера и я, значит, свидетель уникального события. Конечно. (Опустим момент с международными лайнерами, которые в эти воды зайти больше не могут). Зеленушка обычная, "драчливая и неуживчивая" рыба. Подавали на стол ещё при греках. Ну ладно. Зато мне однажды три медведя дорогу перебежали.


***

А теперь серьезно: одним майским полднем, на нейтральной полосе, увидела тетерева с распахнутыми крыльями — стоял в нескольких метрах от шоссе и смотрел на меня. А я на него. Первая мысль: запутался в растяжке. Но быстро очнулась — не минируют в пяти метрах от дороги, иначе тут бы каждый день война начиналась. Тетерев просто стоит в своём тихом возмущении. Нипочему и потому что. "Извини, — говорю, — это жизнь такая, я ничего не могу изменить". А потом подумала — но могу рассказать. И рассказала. Часто думаю про этого тетерева и мысль эта утешает: неважно теперь, напечатают ли меня (смешно), будут ли футболить рукопись, забудут ли, отправят текст в мусорную корзину или оставят в запасной папке. Совесть моя перед этой вопрошающей птицей чиста.

12:16 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
По понятным причинам я стала очень чувствительна к границам. Контрольно-пропускным пунктам то есть, а не к рамкам личного пространства и другим атрибутам прогрессивного мира. Там где есть граница - личного пространства нет, вот такой афоризм на полкопейки. Понадобилось четыре года, чтобы я начала относиться к границе взвешенно: то есть понимать, что она заключает в себе ровно столько, сколько я в неё вкладываю. Но до сих пор я очень остро чувствую - в разных местах, в разных ситуациях, в кино или в текстах, в воспоминаниях, в разговорах и особенно вживую - этот отзвук пространства насилия, легкую дрожь воздуха от некоторого противоестественного излома реальности, искусственного вакуума, территории вне категорий.

Я себя не жалею. Раньше думала, что это всё от страха и жалости к себе, но сейчас поняла, что такой роскоши у меня нет и никогда не было. Никто не рождается абсолютно свободным, никто не несёт в себе красным стягом непримиримость к любым ограничениям - но у каждого возникает, пускай нерефлексивный, но всё же внятный вопрос: где заканчивается его возможность распоряжаться собой и своей судьбой, где тот предел, где у него ещё есть выбор и собственное достоинство.

Достаточно спокойно (так выслушивают историю болезни новопоступивших соседей по палате) прочитала статью про ситуацию в Синьцзяне. Вот, про границу:

С китайской стороны новым был только шлагбаум, перед которым стерегущий его солдат с каменным лицом сфотографировал наши лица на телефон и вбил в компьютер номера паспортов. Через пятьдесят метров у следующего барьера пятеро военных внимательно обыскали машину. Они снова проверили паспорта и снова сфотографировали пассажиров. В следующие двадцать минут мы миновали еще три пропускных пункта — и не меньше десяти видеокамер. У очередного барьера постовой в белых перчатках жезлом направил нас к огромному современному зданию с автоматическими воротами. Внутри оно было набито сканерами и рентгенами — новенькими, сверкающими, похожими на медицинское оборудование.

Гид — толстый уйгур в спортивном костюме — ждал здесь. С виноватой улыбкой он пояснил, что проверки были только разминкой — нам предстояло пройти три фазы контроля, каждая из которых включала в себя от двух до четырех шагов. Для начала пограничники исследовали содержимое всех телефонов, удаляя фотографии, сделанные на нейтральной полосе. Затем багаж поехал через рентген. Книги и записи досматривались отдельно, причем особенное подозрение у обыскивающих вызвала «Свобода в полночь» — толстый том о размежевании Индии и Пакистана. Им пришлось связаться по рации с начальством, признавшим в конце концов, что слово «свобода» не может быть основанием для конфискации.

Затем машину загнали в бокс для рентгена, но поскольку снимки рассматривались не на месте, а в отделе аналитики в Урумчи в полутора тысячах километров от нас, ответа пришлось ждать час. Снимки получались плохо, машину пришлось возвращать на рентген трижды. Каждый раз из-за силы рентгеновского излучения в боксе загорался знак радиационной опасности и начинала протяжно выть сирена, но на это никто не обращал внимания.

После таможенного досмотра начался военный — люди в форме подключали ко всем компьютерам специальное устройство, сканировавшее видеофайлы, фотографии, списки контактов и тексты. Искали карты, лица и имена. К моему старенькому ноутбуку используемый для проверки гаджет с английской надписью Mobile Hunter в толстом резиновом чехле не подключился, и фотографии пролистывали вручную. Я волновался из-за портретов старых уйгурских знакомых, но солдаты работали неумело и не нашли ни их, ни архива с тибетскими фотографиями. Я вдруг испугался — за многие годы путешествий в Китае мне не приходилось сталкиваться ни с чем подобным.

Туристам, которых досматривали рядом, военные установили на телефоны JingWang Weishi, специальное приложение, используемое в Синьцзяне для слежки за мусульманами. JingWang передает в полицию идентификатор устройства, его модель и номер его владельца, а впоследствии мониторит всю поступающую информацию, указывая пользователю на наличие опасного с точки зрения государства контента. Я читал о приложении раньше, но считал это слухами. Через пять часов на границе я уже знал, что с недавних пор его установка стала для синьцзянских уйгуров обязательной. Свой мобильник мне удалось припрятать.

После военной проверки нам приказали следовать на паспортный контроль, находящийся в 140 километрах в глубине страны.


Год, два, десять - и это будет и моё настоящее, моя реальность тоже. И как бы мне не хотелось верить во что-то дающее жизни опору - такой роскоши у меня нет тоже.

14:57 

осенний выпуск муракамиедения

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Пока трудно говорить о 1Q84 - слишком многое осталось мне в этой книге непонятным. Нет, не так: в процессе чтения для меня не было непонятных вещей, но после прочтения вся эта эпопея оказалась несоразмерно компактным высказыванием. Или, возможно, даже не собралась в высказывание вовсе. Основное чувство, что Мураками просто написал новеллу размером с собрание сочинений Эренбурга. Что-то вроде спиралевидного заговаривания - много раз образы дублируются и проговариваются, иногда увеличиваясь, - открывая дополнительные пазухи, - а иногда просто повторяясь, как заезженная плёнка.
Подумаю ещё про Чехова, гиляков, лабрадора во дворе, сову в ночи, безвозвратно потеряную подругу и мох на языке.

*

Увидела новость об отказе Мураками от номинации на альтернативную нобелевку и подумала, что именно этого от него и ожидала, что какие-то вещи в нём понимаю безусловно, а если не понимаю в прямом смысле слова, то чувствую. Так и с прозой.

*

Посмотрела "Пылающего". Мураками, конечно, очень труден для кинематографа драматургически, особенно его малая форма (она и для читателя трудна, чего юлить). Уходишь от нарратива - получаешь крайне невнятное кино, давишь на повествование - получаешь крайне неубедительное кино. Ли Чан Дон какой-то изумительно хороший баланс поймал. Чем больше размышляю, тем больше им восхищаюсь. То есть я вижу, что он действительно думал о несгоревших сараях и смог развить эту мысль до её звенящего предела. При этом не домыслить или изменить (чтобы там не говорил Долин про другое режиссерское видение "легкой истории"; он просто невнимательный читатель) - а в какой-то мере объяснить за самого Мураками. Вот же подлая вещь: чтобы хорошо подумать о новелле на три минуты снимается фильм на два с половиной часа. Отдаю должное - в "Пылающем" паззл складывается почти идеально.

Один вопрос мне кажется интересным для размышления: был ли колодец во дворе девушки? В некотором смысле это авторское изобретение Ли Чан Дона - не больше чем продолжение линии с котом и манадаринами: надо просто забыть, что их нет. Если достаточно хорошо забудешь, то кот появится.
Сделаю несколько смелых допущений. Герою важно выяснить существовал ли колодец во вдоре девушки, потому что это опыт спасения, о котором он забыл. Или, возможно, форма её предсмертной мольбы о спасении. Только после исчезновения девушки герой начинает искать опору, ключ в этом воспоминании о падении в колодец (а если покрутить тезис про синхронность времени, то где-то героиня все ещё сидит в колодце, ожидая, пока он над ним склонится). Единственная, кто подтверждает существование колодца - давно пропавшая мать, которая, с большой вероятностью, вообще мертва на момент встречи с героем. И только после смерти героини мать смогла дозвониться сыну, чтобы передать такую себе весть о девушке. Рассказать о существовании колодца. Но герой больше не зовёт на помощь взрослых - из этого колодца уже никого не вытащить. Он, в некотором роде, сжигает сарай в отместку.


11:35 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Прислали договор для публикации и текст, вычитанный редактором. Две задачи теперь передо мной: твердо сказать себе, что я больше не юрист — и просто подписать договор не исходя на говно; и твердо сказать себе, что текст больше мне не принадлежит — и просто поблагодарить редактора не открывая правок.
"Хорошо ли вам ли, колоколам ли, гулко прославлять часовню ли, храм ли, в небе кувыркаться, звенеть боками, весело ли вам — разбирайтесь сами."

14:13 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Продолжаю свои семь обложек.

Большинству эта книга кажется самой красивой и импрессионистской в цикле, но для меня "Под сенью девушек в цвету" была тем первым камнем, о который спотыкается читатель, серьезно настроившийся на поиски утраченного времени. Меня по-своему умиляют советские обложки явного неформата (а едва ли можно найти более буржуазного по формальным признакам писателя, чем Пруст; как его издавали только в 30-ые?... Хотя, возможно, только в 30-ые его и могли издать), а с ними и постсоветские тиражи, оформленные по инерции.
Это издание Республики 92 года, в цвете Тиффани. По недостаточности фантазии ли, из некоторого консерватизма, или будучи ведомыми своими представлениями об уместности - для иллюстраций наобум берутся наброски первого эшелона ("Танец" Матисса и т.д.). Безразлично отношусь к остальным изданиям в цикле, но с обложкой второго тома вышло хорошо.

С тех пор всю эпопею переиздавали раз сто. И что же с дизайном? В русскоязычном пространстве Пруст, как и большинство классической литературы — священная корова, которую запрещено иллюстрировать иначе, чем Ренуаром или Сислеем. Ну и ладненько.
Ещё не читала новый перевод Баевской "По направлению к Свану", но решение элегантное, нерв уловлен.


14:25 

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Альтернативная Нобелевская премия по литературе мне кажется идеей ненужной и малахольной (но не то чтобы меня сильно будоражили решения каноничного комитета); показательно и то, что поиск списка номинантов - дело не двух секунд. Ccылка. Молчу уже о шортлистовании с помощью голосовалки в интернете (sic!).
Ну, я от высказывания своего ценного мнения воздержалась. По этому поводу замечу только, что начала в июне большое паломничество в единственный нечитанный мною роман Мураками - как всегда, это специфическое усилие по дешифровке безподтекстного полотна; балансирование между автоматическим скольжением по лаконичному, простому, неторопливому тексту и ударами силовых линий, натянутых в бесконечность.
Надеюсь, выберут какую-нибудь Тарт, - после чего распустятся и больше собираться, за неприличием, не станут.


А теперь про обложку, раз уж пошла такая пьянка. Британский Vintage Books сшил в покетбуке 1320 страниц! И... Ничего не произошло. Я не собирала по берегу пятьсот вылетевших листов. Мне не надо было заклеивать скотчем дыры через каждую главу. Книгу можно будет прочитать ещё десять раз - и ничего не произойдет. Это, конечно, не основная причина, почему я читаю Тысяча невестьсотый на английском, но дай вам боженька здоровья за такое качество и дизайн. Нет, конечно, если бы меня спросили - я бы пошловатую бабочку (которая два раза за трилогию появляется) заменила бы на горку с детской площадки. А так, всё идеально: луна, заворачивающаяся как лист, и её зелёный доппельгангер; даже без знания японских цифр интуитивно понятная красная нумерация; комбинация глянца, рельефа и матового покрытия. Никогда бы её читать не заканчивала.

22:50 

Десять казней египетских

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
В списке моих многочисленных фобий никогда не числились змеи – во-первых, красивое животное, а во-вторых, сохраняет покой, как мне тут поют. Я не только легко могу думать о змеях и рассматривать фотографии, но и с большим удовольствием провожу время в террариумах. Даже испытываю симпатию к ушастым змеям, господня вы нелепость. У мамы на это всегда был один аргумент – история о том, как она встретила на плато змею, передвигающуюся по спиралевидной траектории, такими, как бы толчками – этот способ ещё скручиванием называется. Но серьезно, мы не в Сахаре, наверняка какой-то уж просто любился с ужихой в высокой траве. Люблю ужей и не люблю истории о животных, которые нельзя подтвердить первыми строками поисковика.

Так вот, в списке моих фобий никогда не числились змеи. Так это ж, батенька, потому что я их не встречала!

Спускалась ранним солнечным утром к морю – глубокое небо, яркий свет, контрастные тени. Около родника, в зарослях шиповника, ещё холодная влажная земля, а вот на спуске уже белая горячая глина. Но мне эта лирика по барабану, я лет пятнадцать спускаюсь так к морю, меня в этом вопросе, в общем, трудно чем-то удивить.

Хотя нет, беру свои слова назад – в метре передо мной вдруг стремительно сдвинулся ландшафт. Сейчас попробую объяснить: никто не извивался, не отталкивался, не изгибался – никакой хвалёной змеиной пластики. Просто огромная черная змея лежала поперёк дороги – и в один миг исчезла в траве, как будто за неё потянули. Кузнечики, птицы, рыбы, тюлени – у всех видно движение, некоторая, пускай даже совсем малозаметная, механика тела. А здесь – чистый дьявольский ужас. И дело даже не в том, что передо мной проползла метровая черная змея – и когда я говорю чёрная, я не сгущаю краски – это был блестящий антрацит пяти сантиметров в диаметре. Дело в том, что эта упругая темнота, антиматерия, двигалась вопреки естественным законам, по скрытой внутри неё причине. Огромная мощь – секунда и её нет. Белая теплая тропинка, солнце светит.

Я прошла ещё метров двадцать до моря, положила рюкзак, расстелила полотенце и села снимать обувь. Минуты через три вижу, что дело не идёт – не могу кеды расшнуровать. Вот, вроде, делаю руками что надо, а ничего не выходит. Полежала немножко, потом стометровку проплыла; поднимаясь наверх сделала музыку погромче и старалась смотреть на колени – левое-правое, левое-правое. Сядь ко мне ближе, и ты узнаешь кто я такой. Хаха.

Дома, с поубавившимся удовольствием, порассматривала картинки местных земноводных – в упор не могу найти похожей змеи. Фото разных полозов вообще мимо. Чёрный уж? Но не толщиной же с мою руку. Да и желтых отметин на голове на заметила. Отлично подходит подмосковная болотная гадюка, но, несмотря на всю метафорическую уместность, – здесь ей взяться неоткуда. Ладно, думаю я, не хочу быть леди в фургоне, которая доказывает, что видела питонов на улицах Лондона.

Где-то через неделю случился день предштормовой, на берегу людей раз-два и обчелся. Собирались тучи, я решила сматывать удочки пока светит солнце. Выше компания из нескольких человек торопилась пройти по глиняной тропинке до начала дождя.
И тут парень, неприлично похожий на Сэмвелла Тарли, начал верещать – с таким, как бы ниспаданием на скулёж. Не могу его упрекнуть. Такой опыт не имеет ничего общего с разглядыванием колец впавшего в спячку тайпана за стеклом террариума. В общем, скулит он и показывает рукой, да куда там – двумя руками – диаметр. На мой взгляд, он немного преувеличил – не была она десять сантиметров в поперечнике.

Бодрым шагом обогнула компанию и невозмутимо начала подниматься наверх. В страхе главное не быть одиноким.

23:58 

день

"Я знаю, о чём говорит гранит, о чём толкует топот копыт, как олово лить, как молоко кипятить, я знаю — во мне снова слово болит."
Жизнь коротка и печальна, и да, я заметила, чем она вообще заканчивается, — но есть кое-что за поворотом; вдруг что-то стрельнет и собьешься с холостого хода.


Тростниковые пруды

главная